Work Text
Раньше Рэю часто снилась Чихиро.Она протягивала к нему руки и звала поиграть. Ее голос раздавался совсем рядом и в то же время — издалека. Рэй плохо видел ее лицо в темноте, оно словно было укрыто простыней, сквозь которую ничего не просвечивало. Такой — без лица — Рэй ее запомнил, и уже не мог этого изменить. Памяти можно было приказать запомнить, но не забыть. Если бы Рэй мог, он стер бы все, кроме сёги; все начисто, чтобы не осталось ничего наносного, одна лишь доска с сеткой в девять на девять клеток.Во сне вокруг Чихиро были разбросаны сломанные игрушки, книги с разорванными страницами. Подол ее светло-голубого платья свисал грязными лоскутами у коленей. Если не считать лица, ее очертания выглядели знакомо, но Рэй не мог отделаться от мысли, что это смерть приняла облик его сестры и теперь зовет его к себе.«Братик! Братик!», — звала она, но Рэй никогда не отвечал, хотя с каждым разом молчать становилось все тяжелее. «Какая же ты дрянь», — звучал в нем голос, одновременно принадлежавший отцу, матери, Чихиро, Кёко, Аюму, ему самому. «Дрянь!», — шептали на ухо безобразные куклы с полок в комнате Чихиро. Что с ними стало после того, как Рэй оставил их? Они тоже затаили на него обиду?Путешествуя в автомобилях и автобусах, Рэй выглядывал в окно, считал белые полосы разметки на дороге, но со временем они сливались в один большой белый указатель, который вел в никуда. Рэй закрывал глаза и снова видел тонкие запястья Чихиро, внимательно присматривался к ее пальцам: не стали они узловатыми и скрюченными? Он представлял себе, как с машиной или автобусом вот-вот что-то случится. Послышатся визг тормозов, лязг металла, слишком знакомые, словно он уже умирал однажды. Он почти видел себя таким же, как Чихиро, без лица, на холодном столе. Видел свисающую безжизненную руку, которая не успела сделать следующий ход до того, как закончилось отведенное время.Рэй ненавидел то, как пахло внутри машин и автобусов, ненавидел звук, с которым шины шуршали по асфальту, а поезда высекали искры на путях; ненавидел раскаленный воздух послеобеденных трасс и тесное, душное пространство вагонов, а больше всего — отражение Чихиро в стекле.Он начал чаще ходить пешком и меньше смотреть на гладкие поверхности; вдыхал ветер, который хоть немного компенсировал жару и сглаживал собой дорожный шум. Рокугацу-тё — удачная находка в один тех из дней, когда матч снова привел его в незнакомое место. Обычно из незнакомых мест хотелось бежать, не оглядываясь. Это переходное состояние бега нравилось Рэю больше всего, потому что даже знакомые, обжитые места не вызывали желания в них оставаться.Рокугацу-тё — как мост в другую жизнь. Река шумела под ногами: там, внизу, обосновался целый мир, который, как Рэю и хотелось, бежал без остановки, переливался светом под солнечными лучами или бушевал под хмурыми дождевыми облаками.После переезда в новую квартиру Чихиро появлялась все реже, будто застревала по ту сторону реки, не в силах пройти дальше. Иногда до Рэя доносился ее крик — «Братик!» — но это могли быть и завывания ветра. Как бы ему хотелось верить, что это так.К концу декабря Рокугацу-тё преображался, готовясь к новому году, а ветер с реки въедался в кожу и попадал внутрь, бушуя там ураганами, гоняя пыль и поднимая всю грязь с самого дна. Сначала кашель забил горло. Рэй пытался говорить: спасибо, пожалуйста, можно мне?, прошу прощения, меня слышно?, но вырывалось только хриплое «кха-кха», никому не понятное, совершенно не похожее на его голос. Просто звук того, как что-то ломается внутри. Рэй подумал: значит, осталось еще чему ломаться? Рэй подумал: вот значит, как чувствовала себя Чихиро, когда он притворялся, будто не слышал ее зов.Вслед за кашлем появился жар. В пустой квартире невозможно согреться. У Рэя всего одно одеяло — под ним было жарко, как в аду, а без него тут же коченело все тело. Он приложил ладони к прохладному полу в надежде остыть, но вскоре и пол пропитался его теплом. Пластик бутылки смялся в ладони, как пластилин, но с неприятным резким звуком. На это движение ушли последние силы. Внутри бутылки не было воды, и Рэй облизал сухие губы — таким же сухим языком. Потолок перед глазами медленно вращался, то складываясь змеиными кольцами, то разворачиваясь обратно. Приглушенный уличный свет оставлял на нем пятна, словно это фонари решили заглянуть и посмотреть, как у Рэя дела, а Рэй проваливался куда-то, где не было звуков, ветра, света, и никак не понять — сейчас день или ночь. Послышались тихие голоса. Кто-то переговаривался, кто-то смеялся, ветер пробился наконец, завыл протяжно и знакомо: «Братик». Все тело болело, словно это Рэй был змеей-потолком и изгибался под всеми возможными углами, двигался сначала по, затем против часовой стрелки, ломая кости с резким звуком — что та пластиковая бутылка из-под воды. Внутренности горели, но от одного этого слова все застыло, похолодело.«Чихиро?» — спросил бы Рэй, если бы мог, но кашель резал горло так же, как песок — глаза. Чьи-то прохладные пальцы мазнули по его лбу, и дышать стало чуточку легче.«Спи», — ответил голос на непроизнесенный вопрос, словно услышал его в голове Рэя, сорвал с языка. Прохлада без лица и имени ускользала, едва коснувшись его щеки, как будто собиралась исчезнуть навсегда, просочиться в дверную щель полуночной тенью, но Рэй успел первым — откуда только взялись силы. Он слабо пошевелил пальцами, которые казались ему чужими, и укрыл тень поверх своей горячей кожи. Остановил, как остановил бы продвижение противника на доске, и тень осторожно замерла. Рэй поймал ее — и крепко сжал ладонь.