Work Text
Хелен прилагает все усилия, чтобы быть в курсе жизней своих мальчиков, отслеживая их через сеть связей и бумаги главного штаба, и она удивлена тому, что трое из них работают в тесной связке. Её не удивляет то, что Джеймс руководит разведкой, это вполне ожидаемо, или даже то, что Найджел — одна из его марионеток, но вот то, что Джон тоже участвует в этой игре — неожиданность. Возможно, это месть, возможно, давление штаба или даже холодная логика, утверждающая, что Джон полезен; она не углубляется в этот вопрос. Она больше, чем когда бы то ни было, благодарна Николе за его письма, непринуждённые, отвлекающие, наполненные экстравагантными идеями и предложениями, а иногда и быстрыми набросками, из-за которых она торопливо сжигает эти письма. Штабу совершенно не надо видеть эти планы, и Джеймсу совершенно не надо видеть эти планы, а прочая переписка будет только смущать медсестёр, которые и так не в восторге, что им приходится работать под руководством женщины.Она не пересекается с Джеймсом до самой весны 1918 года, и тогда это происходит в полевом госпитале, первой остановке после линии фронта. Они зашиваются с работой — результат крупномасштабного наступления германских войск, операция "Михаэль" [1], — она кричит, чтобы перекрыть хаос вокруг, и неожиданно появляется он, второй хирург. Его манеры, похоже, стали даже хуже, но в сложившихся обстоятельствах никто не стал бы жаловаться. Вместе они справляются с пиком наплыва раненых, работая почти молча, за исключением редких просьб подать инструмент. Но вот они наконец-то закончили и могут выйти из палатки и вдохнуть влажный предрассветный воздух. Ночная атака, весь день в операционной, и снова почти утро. Хелен не может вспомнить, когда она последний раз спала, и сейчас мысль о кушетке и грубых простынях с шерстяным одеялом гораздо более соблазнительна, чем самые дикие фантазии Теслы. Она спотыкается на разбитой колёсами грунтовке, и Джеймс хватает её руку, чтобы они не упали оба, а затем разворачивает их обратно к её палатке. Карет скорой помощи уже нет, осталась только одна с разбитым колесом. Большой "форд" стоит, подпёртый кирпичами, и его водитель-американец с парой ходячих раненых занимаются починкой колеса. Дым от их сигарет сразу перебивает запах грязи, крови и смерти.— Это не может продолжаться долго, — говорит Джеймс. — У них кончатся запасы, мы контратакуем, и к ноябрю, декабрю в крайнем случае, будет мир.
— Не могу в это поверить, — отвечает она. Всё это никогда не кончится, по крайней мере, сейчас она не может это представить. Всё так и будет вечно, армии будут переходить в наступление и отступать, пока твердь земная не разверзнется и не поглотит всех их, пока не наступит конец света...
Её тяжелые ботинки вязнут в грязи, и слышен рокот выстрелов на линии фронта. Она склоняет голову, прислушиваясь; ей внезапно становится тяжело дышать. Джеймс качает головой.— Это просто обычный утренний налёт, — говорит он, и она кивает, слыша знакомые звуки. Просто утренняя бомбардировка, не наступление, и она сразу чувствует облегчение. Нет, даже это не будет длиться вечно.
— У меня еще не было случая поблагодарить тебя, — произносит она. С негромким предупреждением вереница военных санитаров-носильщиков разделяет их; они расходятся, чтобы пропустить их, а затем снова сближаются в первых лучах поднимающегося солнца. — Или спросить, откуда же ты здесь взялся.Он улыбается; она подозревает, что этой ночью он прибегал к помощи кокаина, помощника врачей, но ей это не особенно интересно.— У меня расположение недалеко, по крайней мере, какое-то время я буду руководить своими агентами отсюда.Это не лишено смысла, хотя она не может припомнить ни одного уцелевшего здания в округе, которое подходило бы для разведуправления, или вообще хоть какого-то здания, а не стен и груды камня.— Ты нам очень помог этой ночью.
— Спасибо.Он слишком устал, чтобы чувствовать самодовольство, думает она, какая ирония, ведь сейчас он имеет на это полное право. И возможно, его слова значат, что здесь будет и Найджел, и даже Джон. У неё нет сил осмысливать всё это, свои чувства или прочие последствия их присутствия, поэтому она спрашивает о том, что действительно имеет значение:
— Я могу позвать тебя снова, если нам потребуются хирурги?
Он кивает в ответ.
— Конечно. Мы в большом блиндаже на старом рубеже поддержки.
— Мы? — она сразу же жалеет о том, что переспросила, но Джеймс не обращает на это особого внимания.
— Мой ассистент-телеграфист, сержант Эндрюс. Хороший парень.Значит, не Джон. Она кивает, её ботинки увязают в грязи, и Джеймс предлагает ей руку, как будто они снова студенты Оксфорда. Она принимает его руку и позволяет ему довести её до палатки. У входа она обнимает его, не думая о том, кто может их увидеть и посчитают ли это объятие не совсем дружеским, а потом она падает прямо в одежде на свою кушетку. Джеймса привлекают к работе на разведку почти с самого начала, но он вызывается отправиться на фронт, как только осознаёт, что не понимает того, что сообщают ему его агенты. Не слова, а нюансы, эмоции, страхи и кошмары, всё то, что он должен полностью понимать, чтобы извлечь максимальную пользу из их отчётов. Появившись тут, он сразу понимает, что сделал правильный выбор, хотя невообразимые людские потери и неизбывная грязь почти невыносимы для человека привередливого и чистоплотного, как кошка: кто не был здесь, не видел и не слышал артобстрелов, не познал вкуса и запаха этой войны, тот не может судить о ней правильно. Не прошло и года, как он оказался в восстановленном блиндаже на линии фронта и его чашка нашла своё место на человечьей бедренной кости, торчащей между досками стенной обшивки, подобно полке. Принадлежала ли кость немцу, французу или англичанину, сказать невозможно, да и в такой момент этот вопрос неактуален. Он просто благодарен за то, что для его кружки с чаем есть место.Он добивается руководства спецслужбой, то есть Джоном, Найджелом и горсткой других, использует их с толком, а сам стоит между ними и властями, организует для них возможность исчезнуть после окончания войны, так как ясно видно, что капитуляция Германии — вопрос недель. После второй битвы при Камбре линия Гинденбурга [2] наконец пробита, и Найджелу приходит время исчезнуть, прежде чем ему аукнутся все его грехи. Они сидят уже в другом блиндаже, на этот раз в линии поддержки: пол настелен приличными досками, есть нормальный стол со стульями и койка, которой никто не хочет пользоваться, потому что она вырыта в стенке, как боковая могила в склепе. Сержант Эндрюс делает им чай и исчезает, чтобы провести очередную линию связи со штабом.— Майор Уотсон, — говорит Найджел. Он три раза зарабатывал капрала, насколько известно Джеймсу, и три раза был разжалован в рядовые. — Почему люди с твоей работой всегда майоры?
— Потому что... — Джеймс качает головой. — Вообще-то я сомневаюсь, что ты хочешь это знать.
— Да, не очень, — отвечает Найджел. — Я всё же больше беспокоюсь за майора Сирза. Я надеюсь, его никто не убил?
— Нет, мы не настолько удачливы, — Джеймс добавляет глоток бренди в их чай, хотя он всегда брезговал смешивать эти вещи. — Да и теперь вряд ли уже убьют, его отправили обратно в штаб.
— Жаль.
— Тебе не обязательно было говорить ему прямо в лицо, что он идиот, — говорит Джеймс. Это самый мягкий термин из использованных Найджелом, и хоть всё было вполне заслуженно, Джеймс знает, что до линии фронта сейчас добираются разные вопросы и приказы об аресте. Если им не повезёт, там будут слова "дезертир" и "стрелять без предупреждения".
— Ну, это было не самое плохое, — отвечает Найджел, обхватывая чашку с чаем обеими ладонями. — Вот моё исчезновение из-под стражи его действительно разозлило.Вероятно, это правда, признаёт Джеймс.— Надо как можно быстрее отправить тебя обратно в Англию. Хотя армия всё равно будет тебя искать...
— Я думал об Америке, — признаётся Найджел. — Думал, навещу Теслу, посмотрю, как у него дела.
— Ограблю банк-другой? — улыбается Джеймс, чтобы не показать своё волнение.
— Ну, если придётся, — говорит Найджел. — Но я надеялся, что вы с Хелен поддержите меня материально.
— Возможно, это получится организовать.На деле деньги — самая простая часть, куда сложнее найти имя и повод для отправки домой. В итоге Джеймс обращается к Хелен, подъезжая к её жилищу в потрёпанном "пежо". По госпитальным стандартам это тихая ночь; он ассистирует в паре случаев, и они вдвоём уходят к палатке Хелен.— Найджелу нужны бумаги, — сразу и прямо заявляет он. — И они не могут исходить от меня.
— И как я их достану? — вопрошает Хелен. — Джеймс, если этого не можешь ты, с твоими связями... — Она умолкает, неожиданно понимает и качает головой.
— О нет. Нет, я не стану устраивать путаницу в записях. Подумай, каково придётся семье узнать, что их мальчик ранен, но живой, а потом выяснить, что он был мёртв всё это время. Я не стану это делать.
— Для них не будет разницы, если бы он умер в госпитале, — говорит Джеймс. Он уже присмотрел подходящее тело — неопознанный мужчина среднего возраста из Батальона Товарищей [3]. Большинство его знакомцев уже мертвы, а выжившие распределены по другим частям. Хелен открывает рот, собираясь возразить, но он взглядом не дает ей заговорить.
— Хелен, это для Найджела.Она тяжело вздыхает, поднимается и без единого слова покидает палатку. Он не двигается, не притрагивается к своему чаю, сидит, ковыряя ногтем гнилую древесину стола, пока полог не хлопает, открываясь, и она не бросает на стол перед ним кипу документов. Они такие, как он и хотел, на того самого человека, но он знает, что об этом лучше умолчать.— Чёртова война, — говорит она, и он наконец выдыхает свободно. Джон осознаёт свою полезность в военное время, особенно в гротескном кошмаре, в который превратилась эта война. Он — призрак в окопах, несущий смерть решительно личного характера, оставляющий тела, выпотрошенные не снарядами, а ножом или штыком с умением и любовью, пригвождённые к стенкам окопов и блиндажей, подобно перепачканным бабочкам, ну а если он изредка использует свои таланты, чтобы прикрыть абнормалов, то Джеймс будет только за, а штаб об этом и не узнает.Все эти убийства, против его ожиданий, оставляют его рассудок ясным, хотя Джеймс заявляет, что он предвидел это. К конце концов, ты был вполне убедительно нормальным, когда всё это началось, говорил он, сидя в каком-то редуте где-то к западу от Амьена, угощая его из своей фляжки с бренди, пока джеймсов сержант-связист — Шон Эндрюс, красивый парень как раз, как любит Джеймс — налаживает полевой телефон и, забившись в противоположный конец той дыры, пытается вызвать штаб, чтобы передать туда отчёт Джона. Большего от Джеймса не добиться, хотя Джон думает, что на самом деле имелось в виду, что он был в достаточной степени здоровым, чтобы одурачить Джеймса. Возможно, к лучшему, что они не обсуждают этот вопрос в деталях. Четыре года войны научили их тому, что человек может и готов сделать другому человеку, лицом к лицу или в толпе, но о трупах в районе Уайтчепел [4] до сих пор не говорят.Какое-то время он работает с Найджелом, переносит его на точки, где тот может добыть жизненно важные сведения. Джон испаряется, чтобы сеять замешательство в окопах, возвращается к нужному времени и, подхватив Найджела, переносится обратно в сравнительно безопасные союзнические окопы. Во время операции "Михаэль" это становится проблемой: они отступают настолько быстро, что дважды он переносит их в окопы, которые утром были британскими, а к ночи уже заполнены германскими войсками, причём войсками второй линии. Оба раза они отбиваются и вырываются на свободу, но после второго раза Найджел сразу же подаёт прошение об отставке. Орёт матом на майора и в то же время стаскивает с себя одежду, готовясь стать невидимым, и только вмешательство Джеймса предотвращает трибунал.После этого Найджела переводят на другой участок, и они остаются с Джеймсом вдвоём, хотя под началом Джеймса еще около десятка разведчиков и шпионов, по большей части абнормалов-добровольцев. Когда операция "Михаэль" затухает и начинается контрнаступление, у них остаётся мало работы: Джеймс утверждает, что это уже конец игры, и Джон соглашается. Будут ещё смерти, но от его рук умрёт меньше людей.И снова он оказывается под Амьеном, как раз когда девятое ноября становится десятым, появляясь в клубе дыма у двери блиндажа Джеймса. С прошлого раза что-то изменилось, он отмечает это еще до того, как видит, что нет Эндрюса, а Джеймс откладывает в сторону трофейный люгер [5] и приглашает его внутрь. Он выглядит ужасно, думает Джон, вымотанным до предела, но Джон говорит только:— Я не поздно для чашки чая?Джеймс слабо улыбается и жестом предлагает ему присесть на крепкий ящик, который служит ему стулом. У него даже уже горит походная плитка, и через пару секунд чайник уже стоит на огне. Джеймс вытаскивает пакет с чаем — яркая упаковочная бумага поверх золотистой фольги, совершенно нелепая посреди всего этого грязно-зеленого и коричневого, а потом достаёт настолько же невероятный заварочный чайник. Он щербатый, с ужасно склеенной крышкой, но фарфоровый, с узором в цветочек — непередаваемо английский. Кружки у них жестяные, армейские.— Шон... Эндрюс погиб, — говорит Джеймс, заливая заварку кипятком.
— О.
— Снайпер, три дня назад. Совершенно бессмысленно.
— Да, — не первый, но и не последний, но говорить это смысла нет, и Джон вытягивает ноги, упираясь в противоположную стенку блиндажа. — Мне очень жаль.
— Да, конечно.Джон достаточно хорошо его знает, чтобы не обмануться раздраженным тоном, он также знает, что не стоит его откровенно утешать. Он предлагает молчание, ничего не требующее присутствие, из-за которого Никола называл его ручной собачкой Хелен. Джеймс берет себя в руки и разливает чай.— Хелен здесь, — говорит он, и на секунду Джону кажется, что он читает его мысли, а затем до него доходит сам факт, а Джеймс рассеяно продолжает:
— Я думал, ты должен знать.
— Зачем? — спрашивает Джон, качая головой. — Зачем она здесь?Джеймс тихо выдыхает, явно довольный тем, что избежал другого вопроса.— Она главный хирург полевого госпиталя дальше по этой дороге. Я помогал ей, когда свои дела позволяли.
— Другим хирургам это должно очень понравиться, — Джон делает глоток чая, неожиданно хорошего, пока Джеймс шарит в ящике с боеприпасами и вынимает оттуда пачку печенья.
— Да, она многих довела до белого каления, — признаёт Джеймс и делится с Джоном печеньем, как школьник. — Но её пациенты склонны выживать. Народ её любит.Да, это точно Хелен, думает Джон. Он откидывает голову назад, к грязной деревянной стенке, влажной, но не настолько, чтобы испачкать форму. Она будет сражаться со смертью каждый день, если это поможет оставить среди живых хотя бы еще одного человека. Именно поэтому ему не стоит оставаться, не стоит искушать её попробовать сблизиться с ним ещё раз, но надо подумать и о Джеймсе, говорит он себе. Он достает из кармана потёртую фляжку, в которой есть, что встряхнуть.— Бренди? — спрашивает он, и Джеймс кивает, резко и один раз, будто нехотя. Но всё же принимает её, а когда чай совсем остывает, они ложатся в постель. Утром одиннадцатого ноября Хелен заканчивает писать свои заметки, когда что-то меняется. Долгое время она не может сказать, что именно, а потом понимает. Орудийные выстрелы смолкли, все, и это не просто пауза, а настоящая, практически осязаемая тишина. С последнего выстрела прошли уже минуты. Она откладывает в сторону ручку и идет в выходу из палатки, откидывает полог и выглядывает наружу. Через то, что у них считается дорогой, она видит симпатичного темноволосого парня в американской форме, он неуверенно улыбается ей. Она припоминает: пилот, попал под миномётный обстрел на пути обратно на базу. Она вспоминает, как зашивала порез на его плече, но лицо размыто. Сейчас она видит, что у него приятное лицо, плохо выбритое, хотя скорее всего он из тех, кому надо бриться дважды в день, чтобы выглядеть прилично, и его карие глаза смотрят на нее с удивлением.— Перемирие [6], — говорит он. Хелен кивает. Всё кажется нереальным. Чтобы всё вот так вот просто... прекратилось? Невозможно.
— Штаб подтвердил, — говорит кто-то ещё, резкий голос напоминает ей о Найджеле. — Всё закончилось. Остальное тонет в общем гомоне, а она так и стоит, замерев у входа в палатку и вцепившись в полог. Они выжили, все пятеро. И сама не желая того, она делает шаг вперед, идёт и потом бежит, не глядя на то, как грязь пачкает её чулки и край белого халата. Джеймс точно всё знает и скажет ей, что все будут жить. Она притормаживает около старой линии окопов, переводит дыхание и разглаживает юбку. Она — Хелен Магнус, и она имеет право знать их судьбу. Дорога перед ней уходит вниз, в уже заброшенные окопы. Она спускается на свежесделанный настил, поворачивает налево к блиндажу Джеймса и сталкивается лицом к лицу с ответом на свой вопрос. Он остриг волосы по военному образцу, на нем форма с капральскими нашивками на рукаве, но даже слепой бы увидел, что он... опасен.— Дорогая, — говорит он и смолкает, будто это слово обожгло ему язык. Его вид, боль, промелькнувшая во взгляде, убеждают её в том, что он серьёзно, что это не мрачная пародия на их последнюю встречу. А потом она замечает позади него Джеймса, небритого, одетого только в форменные брюки и нижнюю рубаху защитного цвета. Выражение его лица за секунду становится из беспечного резким, и на впалых щеках появляется румянец.— Хелен, — говорит Джеймс.Она точно знает, чем они собирались заняться, чему она помешала, чего она лишила Джеймса; но она давно привыкла быть победителем во всём.— Перемирие заключили, — произносит она.
— Да, заключили, — отвечает Джеймс, достав из кармана часы.
— И выстрелов нет, — говорит Джон. — Я уже и не думал, что это случится.Он выглядит моложе, чем в их прошлую встречу, и более уравновешенным; его кривая улыбка напоминает оксфордские времена, когда Джеймс и Никола забавлялись рукопашным боем.— Я хотела узнать... — и она снова замолкает, потому что она хотела удостовериться, что все пятеро в порядке и в безопасности, но единственный, на чей счет она не была уверена, это Джон.
— У меня есть банка сосисок и чай, — говорит Джеймс, и она удивлена его деликатностью.
— Ради Хелен мы можем и расстараться, — произносит Джон и исчезает в клубе дыма.
— Джеймс? — спрашивает Хелен. Он пожимает плечами, как будто не понимает о чём речь.
— Заходи, скоро всё будет ясно.Она следует за ним в блиндаж, сухой и пахнущий чистой землёй, что приятно. Вместо кушетки — соломенный матрац с ворохом одеял, достаточно большой для двоих, рядом складной стол и ящики в качестве стульев. Джеймс зажигает вторую лампу, разгоняя тени, и наклоняется разжечь походную плитку. Он вынимает банки и консервный нож, передаёт их Хелен и вытаскивает помятую сковородку. Она сосредоточенно вскрывает крышки и, закончив, передает банки Джеймсу, а он, не медля, вываливает их содержимое на сковороду. Этих банок могло хватить на несколько дней, при желании можно было бы растянуть на неделю, но сейчас нет смысла их беречь.— У меня есть еще одна тарелка, — говорит Джеймс, — или мы можем использовать банки...В воздухе снова появляются завихрения, и среди них возникает Джон. В каждой руке у него по бутылке шампанского и что-то, завёрнутое в скатерть, на сгибе локтя.— Быстро, возьмите это, — говорит он. Хелен успевает поймать узел, в котором оказываются бокалы, тарелки, полбуханки хлеба и головка чеддера. Она молча раскладывает всё на столе, а Джеймс поднимает бокал.
— И где, черт возьми, ты всё это добыл?
— Штаб батальона, — отвечает Джон. — Не волнуйтесь, они не заметят пропажи среди того пира, который там идёт.В ознаменование этого он открывает первую бутылку шампанского, и Джеймс поднимает свой бокал, чтобы поймать пену. Он улыбается, и даже широко, такой счастливый, каким Хелен его уже очень давно не видела. Сейчас как раз тот момент, чтобы уйти, потому что она не может и не хочет прощать, но они все живы и Джон настолько нормальный, что она решает ненадолго притвориться, что все в порядке. Джеймс внимательно смотрит на неё, по малейшим движениям и мимике читая ход её мыслей. Джон тоже их видит, хоть и не так ясно, когда она тянется за другим бокалом. Джон наливает ей и себе последним, они чокаются, и бокалы звенят как колокольчики.— За перемирие, — говорит Хелен. Джеймс аккуратно переворачивает сосиски, как будто, если они не подгорят и не лопнут, то и их хрупкая дружба сохранится. Джеймса никак нельзя назвать хорошим поваром (из них всех Джон — единственный, на кого можно положиться с готовкой), но он научился заменять талант вниманием и навыками. Он раскладывает аккуратно поджаренные сосиски и бобы на лиможский фарфор, принимает от Хелен вилку и бокал шампанского от Джона, и, не сговариваясь, они выходят вместе с тарелками наружу, в окоп. Над ними голубые осколки неба, но пенья птиц всё ещё нет. Джеймс уже давно не пил вина раньше ужина, и это, вместе с непривычной тишиной, кружит ему голову. Он сидит на деревянном полу окопа, прислонившись к обшитой досками стенке, пустая тарелка стоит рядом, в руке полный бокал, он смотрит на других. Хелен захватила наружу один из стульев и теперь ест, устроив тарелку на колене; под его взглядом она отставляет тарелку в сторону и принимает еще бокал шампанского. Её обувь в грязи, и чулки тоже заляпаны, а юбка перекосилась. Её когда-то аккуратное каре давно требует стрижки, и она нетерпеливо заправляет выбившиеся прядки за ухо.Джон тоже смотрит на неё с выражением, в котором сочетаются жажда и сожаление. Джеймс подозревает, что у него примерно такое же лицо, когда он смотрит на Джона, и заставляет себя выглядеть нейтрально. Он не забыл о ворохе покрывал на матрасе в блиндаже. Это опасно, весьма опасно, но разве это когда-нибудь останавливало кого-либо из Пятерки? Хотя было бы логично лучше контролировать Джона... В его голове появляется непрошенный образ, и его это сразу возбуждает: Джон, прижатый к кровати, верхом на нём Хелен, её голова запрокинута и волосы растрёпаны, он сам может ласкать её, как только захочет, требовать от Джона всё, что ему заблагорассудится. Джеймс облизывает пересохшие губы, бесполезно пытаясь стереть из памяти этот образ, а Джон неторопливо улыбается. Он тоже явно возбуждён, Джеймс видит это, и Хелен слегка разрумянилась — от вина ли или от своих неприличных мыслей, неизвестно.— Мы могли бы отметить и в другом месте, — говорит он, но Джон качает головой. Джеймс едва успевает понять, что тот задумал, и ухватить полную бутылку шампанского, когда Джон обхватывает их обоих за плечи, и внезапно они все вместе падают на песок и вокруг пахнет морем. Джеймс встаёт на ноги, довольный, что шампанское уцелело, и манерно отряхивает с одежды песок и водоросли. На нём всё ещё лишь половина положенной одежды, и хорошо, что на пляже никого нет; полуразвалившийся коттедж на вершине обрыва у берега — единственный признак человеческого присутствия.— Ох, Джон, — говорит Хелен, и Джеймс не может прочитать чувства в её голосе.
— Да, знаю, — отвечает Джон. Его настроение поменялось, помрачнело, и Хелен выразительно смотрит на него. — Я же обещал тебе сказочную жизнь у моря?
— Сейчас несколько поздно для этого, — замечает Хелен.
— Ну, уж что есть, — говорит Джон. — Это всё, что у меня есть.
— Я все ещё не простила тебя, — произносит Хелен.
— Я и не думал, что ты простила.
— Ты не заслуживаешь этого.
— Нет.Джеймс отворачивается, чтобы не видеть выражения лица Джона, но Хелен обращается к нему:— А ты, Джеймс. Как ты мог?Потому что он был полезен и я мог его использовать, и он с самого начала был мой. Джеймс разворачивается к ним лицом, его ноги зарываются в мягкий песок. Он роняет бокал, но тот падает и не разбивается, и проглатывает свой первый ответ.— Потому что сейчас чёртова война!И воцаряется молчание, только волны шелестят и чайки кричат вдали. Они находятся на берегу небольшой бухты, в самой дальней ее части, и из-за утёсов только что показалась рыбацкая лодка под парусом. Прохладный воздух пахнет солью и водорослями, волны прибоя набегают на мелкую гальку берега.— Война кончилась, — говорит Хелен.
— Точно? — голос Джона совсем слабый. С её губ готово сорваться: "Нет, никогда не кончится", но Джеймс первым начинает говорить.
— Соглашение о прекращении огня, — говорит он. — Перемирие. — Он не хотел, чтобы это звучало как просьба.Хелен резко вдыхает, словно не может решить, спасли её или предали. Джон поворачивается к Джеймсу, и в изгибе его бровей и улыбке ясно виден вопрос. Но этот спор уже случался у них, и Джеймс непоколебимо выдерживает его взгляд, пока Джон не расслабляется: хищник отступил.— Лови момент, — говорит он. Джеймс наклоняется, чтобы поднять бокал, и Джон протягивает ему руку, чтобы поддержать.
— Значит, так? — спрашивает Хелен, уже не возмущенно, а оценивающе. "Вот оставить бы её ни с чем", — думает Джеймс, и его щеки начинают гореть от стыда.
— На сегодня — да, — отвечает он и позволяет Джону поддерживать его, пока он не распрямится.
— Ну, тогда... — говорит она, и когда Джон протягивает ей руку, она принимает её.В коттедже застоявшийся воздух и мыши свили гнездо в диване, но спальня выглядит ухоженной. "Не так давно ею пользовались", — думает Джеймс. Одна из тайных нор Джона, на случаи, когда война становится невыносимой или когда ему нужна другая добыча? Нет, эта комната никогда не видела той бойни, которую может устроить Джон в самом своём худшем виде, да и война удовлетворяла его потребности.Хелен устраивается в ногах кровати, воспитанно скрестив ноги, Джон склоняется перед ней.— И как мы можем развлечь леди?
— Леди желает сначала посмотреть на джентльменов, — спокойно отвечает она.Это вызов, настоящий вызов от Хелен. Джон чуть улыбается, и Джеймс притягивает его за воротник формы к себе для основательного поцелуя. Джон возвращает услугу, и когда они отрываются друг от друга, оба тяжело дышат, рубашка Джона расстёгнута до пояса, а Джеймс уже без нижней рубахи. На лице Хелен появился румянец, одна её рука прижата к бедру, вторая — под блузкой, пальцы обводят сосок. Она улыбается в ответ на их взгляды, но потом качает головой.— Продолжайте, джентльмены.Следует краткая пауза. Джон снова вскидывает бровь, а Джеймс всё так же глядит в ответ, а затем Джон грациозно опускается на колени и расстёгивает одну за другой пуговицы на брюках Джеймса. У того перехватывает дыхание, когда Джон высвобождает его член, он слышит, как резко вздыхает Хелен, как будто Джон прикоснулся к ней. Он прикусывает губу, чтобы не издать ни звука. Джон сдержанно усмехается, и перед Джеймсом всё плывёт. Но он напрягает ноги, чтобы устоять на них, он слишком хочет продолжения и поэтому нежно оттягивает Джона за волосы. Тот садится на пятки и облизывает губы, и Джеймсу приходится прочистить горло, прежде чем заговорить:
— Нам следует позаботиться о даме.
— Хелен? — Джон поворачивается к ней и улыбается.
— Да, — отвечает она, скидывает ботинки и устраивается на кровати. Они раздевают её так, как будто репетировали это, — блузку, юбку и нижнее бельё, пока на ней не остаются только чулки с пятнышками грязи. Джон проводит пальцем под резинкой чулка, и Хелен довольно выдыхает, но Джеймс качает головой.— Оставь их, — говорит он, и Джон согласно кивает.
— Они красиво смотрятся на ней, — и он ненадолго смолкает. — Ты ведь что-то задумал?
— Да, — подтверждает Джеймс и устраивается позади Хелен. Он подталкивает её так, чтобы она поднялась и встала на колени, широко раздвинув ноги в чулках. Его возбуждённый член упирается ей в ягодицы. Он обнимает Хелен, берёт её грудь в ладони и прижимает её к груди еще крепче. На этот раз дыханье сбивается у Джона, когда Хелен стонет, а Джеймс прячет лицо в её волосах и старается контролировать себя.— Ты можешь?.. — ему удаётся спросить Хелен, и она кивает.
— Да, — говорит Джон. Он ласкает её, большие пальцы упираются в сгибы бедра, а остальные пальцы заняты складочками и клитором. Когда Джон наконец входит в неё, Хелен роняет голову на плечо Джеймса — поза не идеальная, но сейчас и это сойдет. Они покачиваются вперёд-назад, и её бедра трутся о них обоих, а затем Джон отклоняется назад и утягивает Хелен с собой, так, что она устраивается на нём верхом. Джеймс берёт свой член в руку и начинает дрочить, пока Хелен склоняется над Джоном и быстро двигается на нем. Её изогнутое тело представляет собой прекрасное сочетание изгибов, напоминающее скрипку. От этого вида и от понимающего взгляда Джона Джеймс кончает, забрызгивая их обоих. И Джон отталкивает её, закрывая глаза во время разрядки. Хелен, покачиваясь, стоит на коленях, её рука — между ног, А потом она нагибается вперёд и задыхается, её бедра подрагивают, и в конце концов она устраивается у Джона под боком. Джеймса всё еще бьёт дрожь, и Хелен тянет его вниз между собой и Джоном, сжимая его между их теплых тел. Джон обнимает его одной рукой, нога Хелен, всё ещё в чулке, прижата к его бедру. И хотя это не лучшая идея, он закрывает глаза и прижимается к ним.Джон оставляет их в кровати спать дальше или по крайней мере притворяться спящими, а сам выходит наружу, на тропинку, ведущую вниз к пляжу. Прилив сейчас в самой высокой точке и оставляет от пляжа лишь узкую полоску гальки у подножья утёса. Джон идёт по самому краю воды, и волны лижут подошвы его ботинок. Рубашка натирает царапины на спине; чьи это были ногти, Хелен или Джеймса, он до конца не уверен, но воспоминание всё же приятное. Они тоже завтра почувствуют его следы на своих телах, и это его радует, потому что завтра его уже тут не будет.Когда он появлялся тут во время войны, ради недолгой передышки, когда он уже не мог выносить вид окопов, он всё еще слышал шум выстрелов, если ветер дул с востока. Сейчас ему в лицо как раз дует восточный ветер, но единственный звук — это шум прибоя. Над океаном легкий туман, размывающий горизонт; несколько чаек кружат невдалеке, но рыбаков давно уже нет. Он стоит в тени, солнце садится за холмы позади него, под ногами холодный песок. Он уже чувствует, как внутри него просыпается ярость, первые слабые уколы того, что он может назвать разве что голодом. Последние месяцы он был не особо занят и ярость получала меньше пищи, чем обычно. У него есть неделя или две, думает он, три максимум, но на третьей неделе будет много снов о крови и постоянная борьба за самоконтроль. Лучше уйти до того, как он достигнет этой точки, и оставить последним воспоминанием о нём день Перемирия.Хотя это всё равно не будет последним воспоминанием. Когда он вновь убьёт, Джеймс снова будет на него охотиться и Хелен тоже, и хотя в этом танце смерти и погони есть своё дикое удовольствие, это не совсем то, что они все хотели бы. Когда-то он мечтал преподавать, вместе с Джеймсом, позже — о карьере адвоката и Хелен, и коттедже на берегу моря, а сейчас он ищет только место, где бы убить...Он всегда может положить этому конец. Есть океан, где он может утонуть — даже середины Ла-Манша хватит, если он перенесётся в одежде и обуви далеко в море. Но мир всё так же прекрасен и удивителен, и такие дни, как этот — нежданное и незаслуженное благословение небес. Сегодня он не будет топиться.На краю поля зрения что-то двигается; он оборачивается и видит, как Хелен и Джеймс осторожно спускаются по узкой тропе. Хелен держит в руках чулки и обувь, словно сейчас лето, и её волосы всё в том же восхитительном беспорядке. Джеймс следует за ней, его движения не так легки, как обычно, он следит, чтобы Хелен не упала. Джон думает, что если бы он подтолкнул их друг к другу, то он сделал бы хорошее дело. И это могло бы сработать. Теперь, когда Хелен видела каким пылким может быть Джеймс, она не устоит перед соблазном поиграть с этим огнём; и если какая-либо женщина может удержать внимание Джеймса Уотсона, то только практически ровня ему по уму. Конечно, они никогда не избавятся от ощущения присутствия Джона, и хотя он не может искренне сожалеть об этом, так его жертва несколько теряет в значимости.— Ты уходишь, — говорит Джеймс, внимательно вглядываясь в его лицо. — Когда?Какое-то мгновение Джон хочет сказать, что нет, но лгать бесполезно. Джеймс знает его слишком хорошо.— Скоро.
— Куда ты пойдешь? — Хелен поднимает руку к его плечу, но, так и не прикоснувшись, опускает её. Она не спрашивает, чем он будет заниматься.
— Я не могу вам сказать, — Джон старательно не смотрит в глаза Джеймсу. Если он захочет, Джеймс всегда сможет его найти.
— Это не так уж и важно, — отвечает Джеймс, и Джон склоняет голову, соглашаясь.
— Я перенесу нас обратно, — говорит он. День на исходе, как море в отлив; работа ждёт и доктора Магнус, и майора Уотсона, и даже его самого. Земля не остановила свой бег без них. Джеймс сразу же протягивает ему руку, хотя по виду он совсем этого не жаждет. Хелен оглядывается назад, на коттедж; утёсы сейчас уже в тени, и Джон видит, как она вздыхает, прежде чем берёт его за руку. Сноски:1. Операция "Михаэль" — (21 марта 1918 года — 5 апреля 1918 года) — крупномасштабное наступление германских войск против армий Антанты во время Первой мировой войны. (с)2. Линия Гинденбурга — протяжённая система оборонительных сооружений на северо-востоке Франции во время Первой мировой войны. (с)3. Батальон Товарищей (англ. Pals battalion) — особые подразделения Британской армии времён Первой мировой войны, в которые набирали людей из одной местности, гарантируя, что они будут служить рядом со своими друзьями, соседями и коллегами, а не будут направлены в регулярные армейские части. (с)4. Уайтчепел (англ. Whitechapel) — исторический район Лондона , ныне в составе городского района (боро) Тауэр-Хэмлетс. Уайтчепел знаменит тем, что сотню лет назад здесь происходили убийства, приписанные мистическому серийному убийце Джеку Потрошителю. (с)5. Пистолет Люгера (Люгер, Парабеллум; нем. P08, Parabellum, Borchardt-Luger) — пистолет, разработанный в 1900 году австрийцем Георгом Люгером на основе конструкции пистолета Хуго Борхардта. (с)6. Первое компьенское перемирие (или Компьенское перемирие 1918 года) — соглашение о прекращении военных действий, заключённое 11 ноября 1918 года между Антантой и Германией. Положило конец Первой мировой войне. (с)