Archive of Our Own

Work Text

Намджун не помнил, чтобы Сокджин говорил, что его двоюродный брат был таким горячим. Сколько лет? Девятнадцать? Начал колледж в прошлом семестре и не любил общежития? Он не выглядел молодо, как бывает в девятнадцать, пока не повернулся и не моргнул, глядя на Намджуна огромными круглыми глазами, палочка от леденца высовывалась изо рта, в то время как его щёки впали вокруг него. Когда тот с чпоком скатился с его губ, то немного поблёскивал в кухонном освещении.

— Ищешь Сокджина? — поинтересовался он мягко.

— Он где-то поблизости? — спросил Намджун. — У меня его партиту́ра¹.

— Ты наш автор песен?

Пацан спрыгнул со своего места и расхаживал, преисполненный важности и самодовольства, держа руки в карманах своих непомерно больших штанов, а леденец вернулся в рот.

— Ты в группе? — ответил Намджун.

— Бас-гитара, — сообщил малец, гласные звучали немного странно с леденцом. — И вокал. Кстати, я Чонгук. Я только что переехал.

— Приятно познакомиться, — сказал Намджун, передавая партитуру. Чонгук переворачивал стопку, пока не добрался до басовой партии и одобрительно загудел.

— Это будет одним из наших самых экспериментальных произведений, я уже могу сказать.

— На самом деле я не знаю, какое звучание вы, ребята, обычно предпочитаете, — взволнованно произнёс Намджун. — Описание Сокджина не несло много смысла. Я просто получил название. «Швейцарские Рулетики в 4 утра». Написал кое-что о, ну, трудностях функционала отношений через монитор.

— Мы сделаем из этого нечто потрясающее, — пробормотал Чонгук. — Я пойду, схожу за Джином.

Он протянул сборник нот и побрёл по коридору дальше к спальне. Намджун оставался там только пару раз: один раз ради большой вечеринки, и во второй раз ради приятного вечера за бокальчиком с Сокджином и друзьями, болтая о написании рок-музыки для его группы. Место выглядело заметно чище, чем он помнил, отчего было дико осознавать, что кое-кто только что въехал. Не говоря уже обо всей инди-рок-группе, что использовала помещение в качестве своей штаб-квартиры: оборудование складировалось в гараже, и автомобили парковались на улице, будто мужья, которых переселили на диван, дабы освободить место для собаки на кровати.

Грязный, полурастаявший снег прилип к подоконнику снаружи, но в гостиной было тепло и ярко. Тканые одеяла накрывали диван, а на стенах висели произведения искусства. Намджун всё ещё чувствовал, будто явился без приглашения, прошёл в дверь две минуты назад и уже засиделся с гостеприимством.

Он недолго дружил лишь с Сокджином. Они знали друг друга в двух словах, когда Намджун был первокурсником, а Сокджин собирался выпускаться. Это было два года назад, и Намджун уже скоро окончит и присоединится к Сокджину в реальном мире с надеждой на успех достаточный для того, чтобы тоже заиметь небольшой арендованный дом.

Он, должно быть, видел Чонгука в этом году на музыкальной кафедре, но не помнил его, поскольку был рассеянным сам по себе. Сокджин сказал, что Чонгук играл на трубе, когда Намджун спросил его об инструменто́вке² «Швейцарских Рулетиков в 4 утра». Ему хорошо заплатили за написание одной песни без трубы, и он написал эту забавы ради, также без трубы, надеясь, что Джин снова заплатит. Затем выяснилось, что Юнги и Хосок, ещё одни старшекурсник и третьекурсник, были в этой группе и хотели больше его музыки. Затем Чимин, главный ударник из школьного симфонического оркестра, подошёл к нему с чем-то вроде: «Чувак, это была такая странная херня. Пожалуйста, напиши нам больше».

Вскоре после этого в доме Джина состоялся вечер с водкой и сангрией, только он, Хосок и Юнги, хотя ему сказали, что Тэхён, солист в прошлогодней опере, был их менеджером. У Чимина была репетиция танца, однако в противном случае он был бы там. Сокджин, Юнги и Хосок вытащили свои инструменты и сыграли песню Намджуна для него же самого в гараже, тем не менее та звучала очень странно без басиста, главного вокалиста или ударника. Хосок и Сокджин играли на гитаре, Джин подпевая на бэк-вокале, а Хосок заполняя главный вокал и страдая с диапазоном. Юнги давился от смеха сзади, пока играл на синтезаторе, и Намджун пьяно прильнул к стене и спросил, как настолько талантливые музыканты могут создать настолько плохую группу.

После этого они приняли Намджуна, подошли поговорить с ним в столовой и предложили мелодии для песен, которые он сочинял для них, и он до сих пор не встречался с менеджером или главным вокалистом. Но вот, по крайней мере, вниз по коридору вокалист, опиравшийся о дверь Сокджиновой комнаты, со своим леденцом, раскачивавшимся в пальцах. Он казался немного более отчуждённым, нежели остальная сплочённая часть группы, менее готовым протянуть руку и притвориться, что Намджун был одним из них. Чуть более по ощущению правдоподобным.

— Намджун, — произнёс Сокджин, ухмыляясь, выходя из своей комнаты в повседневной одежде. — Эй, извини. Мне нужно скоро встретиться с моим агентом. Сегодня у меня проба у дизайнера. Хм… — Он вытащил свой кошелёк и вручил Намджуну сто долларов наличными. — Я получу сдачу или этого достаточно? — Намджун быстро просчитал часы, потраченные на эту песню в голове, всего около девяти.

— Я возьму последние десять в качестве чаевых.

— Низкосортный чай, — сказал Сокджин.

— Хочешь дать мне больше?

— Примешь бокальчик вместо этого? — озвучил Сокджин. На заднем плане Намджун услышал звон от Чонгука, вынимавшего из шкафчика какие-то бутылки.

— …конечно.

Сорока минутами и двумя напитками позже Сокджин ушёл повидаться со своим агентом, но его заменили Юнги и Хосок, оба на коленях вокруг кофейного столика, взволнованно редактируя музыкальное сопровождение Намджуна с бесстрашным маркером, который заставлял Намджуна свербеть от нервоза.

— Отличная мелодия, — высказался Юнги. — Пиздецки она хороша. Чонгук, посмотри на эту базовую линию.

— Видел её уже, — сказал Чонгук с кухонного острова, глаза приклеены к своему телефону. Он держал леденец в пальцах, как сигарету, хотя тот, должно быть, был новый, полностью твёрдый и большой к тому же после целого часа во рту Чонгука. Может быть, он пытался бросить курить.

— Ладно, ворчун, — выдавил из себя со смехом Юнги. — Разве ты не должен быть на тренировке по лакроссу?

— Блять, — пробормотал Чонгук и резко сорвался со стула и побежал по коридору. Хосок хихикнул и поставил напиток Намджуна на стол, на дюйм в стекле было ниже, чем минуту назад. Намджун наклонил голову в сторону и разглядывал сие, задаваясь вопросом, не означает ли это, что они ещё не друзья. Что-то хлопнулось об стену с другой стороны гостиной, затем последовали приглушённые удары и скольжение, и Чонгук громко ругался.

Когда он выбежал через несколько минут, ему не хватало леденца, огромной майки и мешковатых штанов. Намджун только мельком увидел, как тот проходил мимо: на защитную экипировку, плотно обхватывавшую его маленькие плечи и сильные икры под шортами, большую сумку, свисающую с его подтянутых рук, и волосы, что были распущенными и мягкими в отсутствии шапки. Он внезапно казался совершенно другим человеком, кем-то и маленьким, и молодым одновременно, более вовлечённым в свою жизнь, чем когда распространял апатичную ауру мальчишки из братства. Он схватил пальто в одну руку и почти вкусил грязи, когда споткнулся о дверную раму по дороге.

Он снова был другим человеком через час или около того, когда вернулся ко всем «Швейцарским Рулетикам в 4 утра» минус Сокджин, те играли в «Кубок короля»³ с Намджуном в гостиной. Тэхён доказал, что легко пьянел, и разлёгся на коленях Намджуна, будто они знали друг друга на протяжении нескольких месяцев. Чонгук взглянул на них прищуренными глазами, будучи потным и раскрасневшимся, шаги глухие от усталости. В течение пятнадцати минут пьяницам приходилось страдать без ванны, пока Чонгук принимал душ. В последний раз Намджун видел его этим вечером, когда тот тащил очень тяжёлый рюкзак в свою комнату с мокрыми и всклокоченными вокруг ушей волосами, леденец вернулся в его рот.  По обыкновению Намджун обедал в одиночестве с нотной бумагой, разбросанной по всему столу на четыре персоны, когда старался не капать соусом барбекю со своих куриных крылышек качества общепита на домашнее задание. Тэхён и Чимин, оба, отодвинули стулья и плюхнулись на сидения прямо рядом с ним.

— Что у тебя получится, — гласил Чимин, прислонившись к руке, что поставил перед собой, и улыбка заставила его глаза чуть ли не закрыться, — когда ты скрестишь… эй, прекрати, Тэ, дай мне сказать, — вымолвил он, посмеиваясь и зачёсывая свои лиловые волосы ото лба. Намджун мог видеть весь путь до низа под его безрукавкой, выгодно показывающей очертания мышц. — Что получится, если Джин пересечётся с влажной вегетационной средой?

— Эм…

— Джин-джер*, — хихикнул Чимин. — Уловил? Потому что он корнеплод?

Намджун понял, что это было официальным знаком того, что Чимин и Тэхён приняли его в банду.
— Это ужасно, — сказал он. — Джину бы понравилось.

Тэхён ударил Чимина по плечу, удваивая хохот.

— Ты не думал, что она удачная? — спросил Чимин.

Тэхён гоготал: прикрыл голову руками и кудахтал. Компания чопорно разодетых девушек в очках за столом рядом с ними целиком оглянулась, а затем вернулась к разговору.

— Нет. Сорян.

Чимин надулся.
— Эй, Сокджин говорит, что ты умный.

— Так и есть, — отвечает Намджун.

— Чонгук на занятиях по математике прямо сейчас, и он реально страдает. Ты математического склада ума?

Намджун пожал плечами.
— Да, я могу справиться с математикой.

— Хорошо! Я тоже! Я пытался обучать его какое-то время, но из меня абсолютно ужасный учитель. Я всегда срываюсь, а он упрямый и не обращает внимания. Что за засранец, — от нетерпения воскликнул он ласково. — Может, ты добьёшься большего успеха.

Намджун замычал, постукивая карандашом по губе и глядя на грубую музыкальную композицию, которая, как он надеялся, может стать его краеугольным камнем, тем единственным и запоздалым. Он не был полностью уверен, что нравился Чонгуку. Он не был уверен, что они хотят, чтобы он находился рядом, больше того, что уже было.

— Он заплатит мне?

— Чонгук? Вероятно, что нет. Он полностью на мели. Однако, возможно, Сокджин это сделает.  Прежде чем Намджун преподал Чонгуку его первое занятие по репетиторству, мальчики вытащили его в гараж. Они открыли дверь на улицу и в холодный полдень запоздалой зимы сидели в куртках, повисших на локтях или остававшихся на одном плече, как будто нужно было держать марку.

Чонгук тихонько подкрался сзади них, хихикая на что-то, сказанное Чимином, и морща нос. Он поднялся на сцену и, бездельничая, наигрывал на своей бас-гитаре, привлекая внимание Намджуновых глаз. Его куртка подвязывала талию. Он выбрал майку, которая была слишком ему велика и подрезана немного глубже, чтобы рукава свисали сбоку до середины и грозились соскользнуть с его тонких плеч. Намджун подумал, что увидел блеск серебра на одной из грудных мышц, когда тот наклонился вперёд.

Сокджин и Хосок с гитарами, висящими на ремнях, заняли места по обе стороны от него. Чимин в наушниках сидел на большой пластиковой коробке, окружённой барабанной установкой, палочки стучали по малому барабану в этю́де⁴ к маршу для симфонического оркестра. Он смотрел на потолок, пока играл, губы двигались, когда парень пел про себя. Тэхён растянулся в старом кресле в углу со своим iPad'ом. Юнги сыграл менуэ́т⁵ в соль-мажоре⁶ в какой-то странной тональности синтезатора на самой старой, самой пыльной, самой громыхавшей клавиатуре, которую когда-либо видел Намджун.

— Итак, мы внесли некоторые поправки в песню, с тех пор как ты слышал её в последний раз, — сказал на расстоянии Джин гулким голосом в микрофон. — Ну, Юнги изменил второй голос⁷ и прочее. Я думаю, Чонгук добавил своеобразия к вокальной линии тут и там. Я не помню, изменил ли он текст.

Чонгук поднял глаза с того места, где стоял напротив занавеса сцены, рассеянно бренча на басе, и покачал головой.

— Итак, никаких изменений в тексте.

Намджун кивнул.
— Круто. Давайте послушаем.

Когда Намджун узнал, что трое из лучших инструменталистов их школьной музыкальной программы создали группу вместе с каким-то весьма перспективным первокурсником и лучшим скрипачом в школе, коим являлся Сокджин, он честно ожидал чего-то вроде прог-рока⁸ , чего-то ритмичного и драматичного, утрированного, чересчур отрепетированного. И не то, чтобы это плохо, но свои песни он создал для них с более высоким уровнем сложности, чего, возможно, заслуживала гаражная группа, чего-то с более техничной изюминкой и возможностью порисоваться. Он всё ещё не был уверен, что ожидать. При виде прикидов, в которых они репетировали, он некоторое время беспокоился, что, может быть, они думали, что они поп-панк: пирсинг и чёрные футболки музыкальной группы, крашенные волосы и ногти, слишком много серебряных украшений.

Когда Чонгук, наконец, вышел к переднему краю сцены и практически упёрся ртом в микрофон, Намджун всё ещё думал о чём-то в русле кавер-группы, накладывающей более классическую музыку на народные песни. Было немного странно, что это был новенький парень, девятнадцатилетний первокурсник, наигрывающий вступление в двухударном ритме⁹. «Швейцарские Рулетики в 4 утра» нырнули в интро с расслабленной непринуждённостью, просто команда профессионалов, оперирующая пятью наборами своих конечностей.

Они упростили его кусок. Некоторые из его трюков пропали без вести. Они не были ни жёсткими и тяжёлыми, ни полными шума, ни агрессивными или плаксивыми, или сумасшедшими. Это не было виртуозной демонстрацией, которой Намджун оставил дорогу. Они звучали ближе к Two Door Cinema Club, чем к кому-то другому, о ком он мог подумать, но глубже; немного похоже на Coldplay; несколько более сложных рула́д¹⁰ и ритмов Намджуна. Они были инди-рокерами до мозга костей, но голос Чонгука… даже с изменениями, тон более умоляющий, ничто не могло больше соответствовать замыслу Намджуна.

Его голос звучал так высоко и мягко. Он выглядел ещё меньше с руками на микрофоне, сгорбленными плечами, мышцы вздулись, сдавленные друг другом, и Чонгук смотрел прямо в глаза Намджуну, когда напевал тому глухим и хриплым голосом в микрофон свою лирику: что-то обобщённое об утрате дней молодости с гораздо более аутентичной жаждой и отчаянием, чем Намджун когда-либо смог бы привнести.

Намджун понял, что смотрел в упор в Чонгуковы глаза половину песни. Он отвернулся, будучи немного смущённым, оттого что один-единственный член аудитории, находящийся перед группой, потерялся в ремарках, химия, словно монолитным блоком, обволакивала сцену с Намджуном, неловко стоявшим на окраинах. Он крепко обнял себя руками и закрыл глаза на мгновение, слушая, как что-то с сюрреалистичным наклоном, что он сочинил на дешёвом композиционном онлайн-сайте, воплотилось в жизнь словно техниколором¹¹ зрительного зала.

Когда они закончили, Чонгук вновь погрузился в себя: уже более не харизматичный солист. Он уставился на пол и перебирал пальцами другую песню, параллельно выуживая мотив в своей голове. Остальная группа снова расслабилась у своих инструментов и выдохнула, становясь самими собой.

— Вау, — выдал Намджун после того, как позволил последним нотам опасть. — Могу ли я написать вам ещё несколько песен?

Вся группа тотчас же засветилась.  У Чонгука леденец торчал в углу рта, когда он работал над уравнением, следуя пошаговым инструкциям Намджуна. Его длинное предплечье лежало близко к Намджуновому, крепкое с мышцами и венами, такими выступающими, что Намджун мог представить, как те пульсировали, когда он писал.

Чимин повис на плече Чонгука, что удивило Намджуна. Он принимал Чонгука за мужественного парня, из тех, кто сопротивлялся обжиманиям, но тот прислонился головой к щеке Чимина. Если бы Намджун не был так уверен, что Чимин флиртовал с той девушкой в их классе по композиции, он бы подумал, что они вместе. Но Намджун довольно плохо разбирался в таких вещах. На другой стороне комнаты Хосок сидел наполовину на коленях Юнги, потираясь лицом о волосы парня, будто счастливая кошка, и прижимаясь в поцелуях к его макушке. Никто не казался удивлённым. Намджун не ожидал конкретно этого союза.

Тот леденец. Внутренняя часть щеки Чонгука была, вероятно, мягкой от сахара, а его губы сладкими. Они открылись в маленьком «о», когда Чонгук вытащил синий и мокрый леденец лишь немного из своих розовых губ, прежде чем затолкнуть его обратно и создать небольшую выпуклость на своей щеке.

— Так правильно?

— Хах? — Намджун посмотрел вниз, ища всё, на что должен был обратить внимание. Звук чего-то жарящегося раздался позади них. Сокджин удивлённо вскрикнул. Намджун моргнул, надеясь, что никто не заметил, что он жадно смотрит на младшего братишку группы. — Тут… эм, о, тут правильно. Ты действительно быстро схватываешь это. Уверен, что не хорош в математике?

Он пожал плечами.
— Я нормальный. Я просто не обращаю внимания. Есть другая задачка для меня?

— Ага. Без подсказок на этот раз.

— Ещё одну с подсказками.

— Ладно.

Хосок раздавал водку-тоник, прося проверить удостоверение Чонгука, прежде чем вручить ему, а затем закудахтал от косого взгляда Чонгука. Последний быстро выпил, как кто-то, не привыкший к выпивке, осушив свой стакан в течение трёх более отточенных уравнений.

— На сегодня с тебя хватит, — сказал Намджун, когда линии его карандаша начали становиться неаккуратными. Чонгук откинулся на спинку кресла, выглядя довольным, широко раздвинув коленки, и Намджун не смог удержаться, чтобы не окинуть беглым взглядом, перелопатив, с очевидностью, тело Чонгука.

Тэхён кинул контроллер PlayStation на колени Чонгука. Тот качнулся, вставая со своего места на диване, и уселся прямо на колени своего двоюродного брата, будто делал это каждую ночь. Руки Сокджина сжались вокруг талии Чонгука, как ремень, стягивая его фигуру в мешковатой рубашке.

Намджун прикончил свой напиток, стараясь не пялиться. Он ощущал себя наёмным рабочим на краю семейного уютного вечера, тем, кого внесли с обещанием заплатить и жутким желанием снова увидеть кое-чью симпатичную мордашку.

— Я должен идти домой, — сообщил он Юнги, который был ближе всего. — Мне нужно работать, и я не принёс свой рюкзак.

Холодная рука сомкнулась на его шее.
— Оставайся. — Он почти подпрыгнул. Хосок наклонился над его плечом, ухмыляясь. — Я принесу тебе ещё один напиток. Поговори с нами. Ты выпускаешься в начале этого семестра, верно? — бросил он через плечо, когда пошёл к кухне. — Чем планируешь заниматься дальше?

— Останусь здесь, как ни удивительно, — сказал Намджун. Он опять неудобно устроился на своём месте. — Я заполучил хорошую стажировку в студии в городе. Они рассчитывают нанять меня. Я буду здесь ещё год или два.

— Ох, хорошо, — произнёс Юнги. — Я беспокоился, что нам не хватило бы достаточно времени, чтобы по-настоящему познакомиться с тобой.

Намджун удивлённо посмотрел на него.
— Спасибо, наверное.
Юнги сладко улыбнулся: приятный взгляд, который не соответствовал холодному поведению, которое тот демонстрировал в классе, с «не позволяю ездить на себе» взглядом и сдержанным отрешением от одноклассников, которых считал ниже себя.

Хосок исполнил странный маленький танец, когда смешивал напитки, шагая взад-вперёд и напевая, а руки до сих пор оставались ровными.

— Что в нём? — спросил Намджун, когда Хосок протянул ему напиток.

— О, тебе понравится.

Намджун хлебнул и омыл фруктами и сахаром весь свой язык. Через мгновение после глотка на периферии терпкости он моргнул, глядя вниз на сие. Он ожидал чего-то, что заставило бы его подавиться, напиток с виски, что-то резкое и горькое, а не коктейль за полцены, который у него загостил на девичнике в баре в прошлый четверг.

— Ты вообще добавлял в него алкоголь?

Хосок стоял там, положив руки на бёдра, и с улыбкой, которая могла быть расценена как ангельская, так и дьявольская.
— Ох, чутка.

— Это потрясающе. — Намджун выпил всю штуковину и попросил ещё одну.  Намджун проснулся от солнечного света, сверкающего сквозь стакан с водой и прямо ему в лицо. Он сел прямо, отметив хмельное головокружение, и выпил большими глотками весь сосуд. Комната была пуста, одна лавовая лампа оставалась у окна, одна свеча колыхалась, опускалась вниз в своём стекле на одной из книжных полок. Солнечный свет отражался от такого большого количества стеклянных цилиндров, пивных бутылок и стаканов, свечей и декоративных чаш.

Намджун вспомнил становившийся всё более приятным, по нарастающей громким разговор с Хосоком и Юнги, вспомнил вечер, наполненный болтовнёй и смехом, так много дружелюбных лиц, как рассеянно, ритмично, отвлекая, барабанил руками Чимин по его ноге, а Хосок бренчал народные песни на акустической гитаре.

Он также вспомнил, как Чонгук засыпал на коленях Сокджина, и его также уволокли к обоим, Чимину и Тэ, безвольного и разгорячённого алкоголем. Намджун лёг обратно и изо всех сил попытался переварить это, всю ту мягкость, укутанную в мужественность, настолько легко, что та сочлась за возведённую.

Он проснулся снова около девяти утра, когда Чонгук тряс его плечо.

— Кофе?

— А?

— Я оставляю его здесь, — сказал Чонгук. Он медленно моргнул и выпрямился. Сегодня утром у Чонгука не было леденца на палочке, лишь затуманенное выражение лица и футболка такая длинная, что закрывала боксеры спереди. Он поставил мягко испускающую пар кружку кофе на стол и поплёлся прочь.

Сокджин появился с ослепительной улыбкой.
— Ты нормально чувствуешь себя?

Намджун подвёл итоги. В голове будто прокисло, тело слегка тошнило.
— Да, довольно неплохо на самом деле. Который сейчас час?

— Девять тридцать.

— Ебать.

— Хочешь, чтобы я отвёз тебя на занятие?

— Да, пожалуйста.

Чимин и Тэхён тоже оба остались на ночь. Сокджин отвёз всех троих и Чонгука прямо к парадной музыкального здания, и выпустил их вперёд, будто бы всю семейку вышвырнули на ступеньки начальной школы. Намджун возненавидел, что всё закончилось. Тэхён прильнул к Чимину, наклонился и визуализировал собою смерть. Чонгук махнул им и широким шагом направился в другую сторону, когда они поднялись вместе.

— Обед в 12:30? — спросил его Чимин, прежде чем они разошлись.

— Ага, — заулыбавшись, ответил Намджун. — Конечно. Спасибо.  — Ты станешь нашим продюсером? — тихо спросил Чонгук после нескольких недель высиживаний молча рядом с ним на обеде и нескольких вечеров наблюдений за тем, как тот раздаёт советы с галёрки гаражного кресла Тэхёна. Слова Чонгука скрежетали от медиатора гитары между его зубами, возможно, звуча более злобно, чем имелось в виду. Он перебирал тихую мелодию на оголённых, обесточенных струнах, пока говорил, пальцы двигались сами собой.

Намджун моргнул. Он ещё не думал о себе как о части группы, просто как о парне с несколькими новыми друзьями и о весёлых идеях, которые тем самым приносили деньги.

— Ага. Да, видимо.

Чонгук кивнул в сторону Юнги за своей клавиатурой, притворявшегося, что настраивает каждый лад под смех Хосока.
— Знаешь, у нас уже есть продюсер.

Намджун кивнул, немного смутившись.
— Он хорош. Для этого мы взяли предмет. Он пишет прекрасные песни. Ты предпочитаешь его музыку?

— Ох. Нет. Извини. Не имел в виду… — Он вздохнул, уставившись в пол, а пальцы до сих пор бегали по струнам. — Нет, мне нравятся твои песни. — Он вернул взгляд к Намджуну, а затем снова вниз. Чимин стартанул с громоподобным барабанным соло в своей коробке и превратил гараж в гулкую, резонирующую пещеру, пока не угомонился в синкопи́ческом¹² джазовом ритме. Хосок выхватил неожиданно кларнет из кучи микрофонных стоек и усилителей и начал импровизировать. Юнги сражался мгновение с регистром, диссонирующе цокая нотными знаками, как кошка, присевшая рядом с «До» первой октавы посередине песни, а затем схватил и присоединился играть аккорды.

— Это здорово, — высказался Намджун.

Чонгук напевал, голова качалась. Его одежда с чистыми линиями чёрного и белого цветов и блеском серебра в его ушах и на запястьях соответствовала его бас-гитаре. Было ли странно то, что Намджун заметил эти мелочи?

— Подымайся туда, — сказал Тэхён, шагая вверх и похлопывая Чонгука по заднице. Тот раздражённо пробурчал, затем от прикосновения Тэхёна к затылку дёрнулся со свирепым взглядом через плечо, являя черту характера неприступнее и холоднее, чем ожидал от него Намджун. В любом случае Чонгук размашистыми шагами поднялся на сцену и вставил шнур в разъём, начав экстравагантное звучание линии электрической бас-гитары.

— Можешь что-то с этим сделать? — крикнул Юнги Намджуну поверх шума.

— Что-то джазовое? Я попробую. Инди-электро-джаз может быть крутым.

Юнги расплылся со своей улыбкой до ушей и взял соло бит, чтобы дать Хосоку передышку.

— Честно говоря, с этим будет легче забронировать живое выступление, — пробормотал Тэхён рядом с ним. — Никто здесь не хочет рядовых групп, в особенности тех, что играют оригиналы, но, может, джаз проще сбыть на рынке. По крайней мере, бар-форму¹³ как у нас.

— Вы, ребята, хотите заняться этим после своего выпуска? — спросил Намджун.

— Чёрт побери, да, — ответил Тэхён.

— Нам понадобится целый альбом в скором будущем, — тихим голосом произнёс Чонгук, в кои-то веки встречаясь с глазами Намджуна. — Ты поможешь, верно?

— Конечно, — сказал Намджун. Ну, и хрен с ним с краеугольным камнем. Не говоря уже о музыкальной композиции для оркестра, которую он начал вчера. Если Чонгук хотел альбом, он получит альбом.  Спустя несколько недель и три новые песни Намджун прошёл привычно длинное расстояние от общежития факультета до дома Сокджина, что в полумиле в направлении города на противоположной стороне университетского городка. Прогуливаться становилось всё теплее и теплее, по мере приближения весны. Учась в колледже, он бы игнорировал одиночество, пока его непредвиденное отсутствие было выносить всё тяжелее, а погода не могла держать его подальше от новых друзей. Теперь у него был свой собственный ключ от дома Сокджина. У Юнги было пиво, ожидающее его.

— У меня есть для тебя кое-что новое, — сказал Намджун, вытаскивая нотную тетрадь из рюкзака.

— Вновь? — ответил Юнги.

— Просто появилась ещё одна хорошая идея, — произнёс Намджун.

В течение первых нескольких недель он выкачивал материал из отчаяния стать неуместным или забытым, но теперь процесс начал меняться, войдя в привычку вместо необходимости. Его сердце прекращало колотиться всякий раз, когда Чонгук входил в комнату, но, невзирая на это, он не мог заставить свои глаза не следить за ним.

Юнги кивнул, просматривая новое произведение.

— Отпад. Уже выглядит намного лучше, чем электро-джаз. Ты действительно собираешься сделать нам этот альбом, так ведь?

Хосок взобрался на спинку дивана позади Юнги, ноги по обе стороны от парня, а руки обнимают его за шею. Несколько дней назад он покрасил волосы Юнги в синий и не мог держать при себе свои пальцы.

Чонгук прошагал через дверь, жуя ноготь на большом пальце, кинул взгляд на группу в гостиной и молча прошёл в конец коридора.

— Он такой тихий рядом с тобой, — пробормотал Юнги.

Намджун наблюдал, как тот исчезал в своей комнате.
— Я что-то сделал?

— Обычно он стесняется людей, с которыми только что познакомился, — сообщил Юнги.

— Прошёл месяц или больше, — отметил Хосок.

Юнги гортанно низко промычал, бросая многозначительный взгляд на Намджуна и незначительную улыбку.
— Не волнуйся. Ты ему нравишься. Он просто стеснительнее, чем притворяется.

Намджун слышал, как Чимин и Тэхён где-то в глубине дома пели и смеялись. Сейчас Сокджин должен быть на работе. Сегодня было достаточно тепло для того, чтобы распахнуть в доме окна.

Намджун подозревал, что Сокджин обзавёлся собственным домом, чтобы воодушевить всех своих прилежных младших друзей постоянно работать. Письменные столы расположились в стратегически важных точках по всей комнате. Кухонный остров всегда был чист, за исключением старой кофейницы, наполненной карандашами и ручками. Он собрал несколько дешёвых книжных полок из «таргета» со всеми своими старыми конспектами, учебниками и романами, а также расположил на них сверху растения, кофе и чай. Они работали вместе столько, сколько пили вместе. Даже со всей дополнительной работой Намджун шёл впереди своего краеугольного камня. Он позаимствовал точку слева на подоконнике, Чонгуково любимое место, куда тот взгромождался.

Хосок играл на своей акустической гитаре на диване. Тэхён и Чимин пели колыбельную на испанском. Чонгук выплыл из душа без рубашки и хлопнул своей тетрадкой по математике об стол рядом с Намджуном.

— У меня тест завтра, — сказал он.

Намджун был в прострации всякий раз, когда бы Чонгук ни заговорил с ним, а тот делал это не часто, но вот он здесь: с мокрыми волосами и влажной, раскрасневшейся кожей, вода всё ещё покрывала бисером его пробор и тело, столь гладкое и без волос, словно у модели. Намджун предположил, что не должен удивляться серебряным штангам в обоих сосках, учитывая ту коллекцию, что была в его ушах. Он видел их уже несколько раз с другого конца комнаты или случайно бросив взгляд на свободную одежду Чонгука. А вот и они в нескольких шагах от глаз Намджуна тускло сверкали, соски твердели на прохладном воздухе гостиной. Чонгук одарил его малейшим краешком самодовольной усмешки, и Намджун почувствовал, что краснеет, как школьница.

У него снова был леденец. Кажется, у него всегда был леденец. Может ли кто-нибудь пристраститься к леденцам? Прошло полтора месяца, и это не переставало сводить его с ума. Даже с леденцом, мягким голосом, небольшими плечами Чонгук нашёл способ физически вселять страх, сутулясь и лишая пространства, едва обращая внимание, медленно моргая, глядя на Намджуна, как будто ему было скучно.

Через пятнадцать минут репетиторства Чимин заскользил на носках вниз по коридору и возник в гостиной с распростёртыми объятиями, словно у шоумена.
— Узрите! — закричал он. Комната повернулась. Чимин стоял у двери на кухню в красном кроп-топе и чёрных джинсах, такими богатыми на огромные дырки, что они также могли сойти за чулки в сетку. — Мой следующий сценический прикид. Я закончил его прошлой ночью.

Чонгук присвистнул. Тэхён тут же протянул руку и ткнул пальцем в одно из отверстий, натянутых на крепком бедре Чимина.
— Вашу мамашу. Ты приведёшь к нам так много фанаток.

— «Швейцарские Рулетики в 4 утра» не являются панк-группой, — проворчал Юнги, глаза приклеились к прессу Чимина. — Не совсем подходит…

— Нам нужны фанатки, — сказал Хосок. — И мы согласились в начале этого, что наш стиль не будет связным. Пусть Чимин делает то, что хочет. Я имею в виду, я иногда выступаю в своей пижаме.

— Твоя пижама — спортивная одежда.

— Я также выступал в танцевальном леота́рде¹³, так что…

— Тебе нужно будет сбрить волосы на теле, — сообщил Тэхён Чимину, поглаживая пальцами по волоскам, торчащим из дырок на бёдрах.

Тот посмотрел вниз на свои ноги. Намджун видел, как пушок затемнял дыры в джинсах, спускаясь по всем ногам.

— Хм. Агась, ты прав. Станет намного сексуальнее.

— Отчасти пошло, — заявил Тэхён. Чимин ударил его наотмашь.

— Бритьё звучит так, будто это отстой, — сказал Чимин.

— Тебе также потребуется твоя дорожка от пупка до лобка, — произнёс Тэхён, похлопывая его голый живот.

— Ты мог бы использовать воск, — внезапно сказал Чонгук. — Я ненавижу волосы на теле. Я постоянно пользуюсь воском.

Намджун почувствовал, как его спину окатило ведром холодной воды.

Юнги фыркнул.
— Ты просто слишком молод, чтобы что-то росло. В один прекрасный момент ты сдашься.

Чонгук развернулся вокруг оси на своём месте, насупившись.
— Хотя объясняет многое, — продолжил Юнги. — Мне было интересно, почему у тебя никогда не было волос в подмышках. Посчитал, что ты, вероятно, просто поздний цветочек.

— Мне, блять, девятнадцать, — прорычал Чонгук.

Юнги уже повернулся вновь к Чимину.
— Я думаю, тебе нужно оставить шерсть. Некоторым людям сие нравится.

— Ага, людям это бы понравилось, если бы он был похож на медведя, — сказал Тэхён. — Но он выглядит как Прекрасный принц. Эй, давай-ка попробуем. Чонгук, у тебя есть какие-нибудь восковые полоски?

Чонгук встал. Чимин побледнел.

Десятью минутами позже Чонгук отмучился, снимая штаны с Чиминовых ног, и прижал того к себе, мышцы красиво напрягались, чтобы удержать парня на месте. Все наклонились, собравшись тесным кругом, когда Тэхён густо мазал горячим воском на одном из небольших участков на ноге Чимина и готовил полоску.

— Мне это не нравится! — взвыл Чимин. — Будет больно!

— Это не настолько уж плохо, большой ребёнок, — пробормотал Чонгук. — Тут всего лишь небольшой кусок.

Чимин выбил леденец изо рта Чонгука, и Намджун, съеживаясь, наблюдал, как тот закатился под диван, и надеялся, что он не будет слишком сильно походить на скатанный клок волос, когда вновь обнаружится, если это когда-нибудь случится.

— Ты не почувствуешь боль! Ты же не знаешь! — крикнул Чимин.

Тэхён хихикнул.
— Однако, Кук действительно очень чувствительный. Он просто большой, сильный мальчик, в отличие от тебя.

Чимин пнул его.

Сокджин вернулся домой именно тогда, когда Тэхён оторвал восковую полоску. Чимин немного подпрыгнул, а затем лёг абсолютно неподвижно, словно чего-то ожидая.
— Эй, было не так уж плохо. — Он сел прямо.

— Что происходит? — произнёс Сокджин, наклонившись у края группы.

— Мы эпилируем воском мои ноги, — ответил Чимин, на пробу потирая гладкие места пальцами. — Полностью. Их обе. Прямо сейчас.

Все взревели от смеха. До них всех дошла очередь повырывать волосы с ног, подмышек, затем с его груди и живота, пока он визжал и хихикал. Видимо, Намджун сорвал особенно небрежно.
— Хорошая тема, — сказал Чимин сквозь стиснутые зубы, потирая красный клочок на своём бедре. — Как срывать пластырь. Главное — просто покончить с этим. Тэ делает чутка медленно, и от этого, блять, так пиздецки горит.

— Теперь ты должен позволить мне отдраить твои яйца воском, — выложил Тэхён со злой ухмылкой.

— Неа. Чёрт возьми, нет, — сказал Чимин. — Прочертим границу.

— Ты действительно не хочешь этого делать, — согласился Чонгук. Он опустил Чиминов кроп-топ на гладкую грудную клетку, что было как-то ещё хуже. — Это охуеть как больно.

Чимин лежал там в своих крошечных шортах, болтая голыми ногами позади себя.
— Яйца всё ещё волосатые, но, ребята, я чувствую себя реально миленьким.

Юнги начал снимать штаны.
— Сделай мне.

Таким образом, для Намджуна всё закончилось тем, что он вырывал все волосы с тощих ног Юнги, пока тот верещал и держался за Хосока. Аудитория из участников группы стояла на заднем плане и кричала:
— Тяни! Тяни! Тяни! — Сокджин делал на всех напитки.

Опять той ночью Намджун спал на диване, а Сокджин на следующее утро отвёз его в колледж на сидении рядом с Чонгуком, по-прежнему заспанно вялым и опирающимся на Намджуново плечо, как будто неосознанно. Намджун провёл остаток дня с ужасно надуманной кипящей надеждой, заставляющей его улыбаться посреди класса, идя по коридору, просто глядя в окно и расплываясь в улыбке как идиот.  — На каком инструменте ты играешь? — спросил Чонгук, когда молчание между ними начало ощущаться удушающим дымом, и только два человека стояли в стороне, когда все остальные вносили свою лепту, пытаясь помочь исправить обвалившуюся барабанную установку Чимина.

— Фортепиано, как и Юнги, — сказал Намджун, — начал заниматься с него. Играл на тромбоне в средней школе, валто́рне, виолончели и басу в старшей школе, на гитаре мимоходом, аккордеон — в одно особенно бестолковое лето. Выбрал скрипку в колледже, а также кое-какой базовый кларнет и саксофон.

Он повернулся в сторону, обнаружив, как Чонгук уставился на него, вытаращив глаза, до сих пор держа свои руки на басовых струнах.

— Я не очень хорош в чём-либо, кроме фортепиано. Ну, на самом деле. Я не могу заставить пальцы схватывать что-нибудь ещё. Я хотел быть педагогом по музыке, но не думаю, что всё сложится, поэтому я начал микшировать и продюсировать, и это было намного лучше, чем что-либо ещё. В любом случае композиция — это моя сильная сторона.

Чонгук молча кивнул. Ранее он попытался выйти из дома лишь в майке, хотя условное тепло раннего весеннего дня полностью потускнело до зябкой, ветреной прохлады, как только солнце село. Чимин и Сокджин сражались с одной из непомерно больших розовых толстовок Сокджина над головой Чонгука. Она изменила его, немного утопив в самом себе. Намджун начал замечать, как Чонгук отпускал себя рядом с друзьями и становился действительно громким. Он никогда не рассказывал о себе много, но мог издать один забавный звук, и все в группе затыкались, чтобы посмотреть его очередное запланированное комедийное представление. Казалось, ничто ему не нравилось так, как заставлять людей смеяться, но он умерял пыл, когда Намджун был поблизости. Сегодня он жевал кончики пальцев и держался позади.

Беседа, похоже, кончилась, и Намджун почувствовал себя неловко, как будто он кичился слишком много. В действительности это было коротким ответом на вопрос, из тех не выдающихся, в котором он опустил все атрибуты того, что от природы был хорош в запоминании постановки пальцев и нотной азбуки, изучении основ, но слишком неуклюж, чтобы по-настоящему разрушить барьер от основ до профессионализма без многолетней тяжёлой работы; то, насколько сильно он любил экспериментировать с новыми инструментами, что концентрировался на них достаточно долго, чтобы начало хорошо получаться. И всё же он стоял там, как буффо́н¹⁵, тогда как Чонгук отталкивающе смотрел вдаль, будто ему было всё равно.

— Я играю на бас-гитаре и трубе, — наконец сказал Чонгук. — Немного пианино. Вот и всё. — Прозвучал тихий самокритичный смех.

— Ты действительно хорош в обоих из двух первых, я слышал, — сказал Намджун. — Ты поёшь хорошо. Лично я думаю, что предпочёл бы прекрасно управляться с парой инструментов, чем сносно с кучей из них. Никто не хочет слушать сносных исполнителей, но я бы слушал, как ты играешь на басе весь день.

— Ага, — вымолвил Чонгук с первой за день настоящей солнечной улыбкой. — Спасибо.

И улыбка не сходила, прилипнув к уголкам губ, и до конца вечера всплывала в мгновение ока. Намджун обнаружил, что улыбался в ответ, вероятно, немного незаслуженно гордясь, будто был тому причиной. Он сделал это возможным. То было для него.  Одним поздним вечером, когда весеннее тепло начало простираться и до ночного времени тоже, Юнги собрал четырёх самых старших из группы ради абсентной вечеринки у Сокджина. Все они пришли в полуофициальных рубашках и слаксах, волосы тщательно уложены. Сокджин определённо нанёс макияж на всё лицо, однако было немного трудно утверждать в освещённой свечой гостиной.

— Ты похож на профессора, — радостно озвучил Хосок, когда вошёл Намджун, а затем принял позу на коленях с поднятыми руками. — Пожалуйста, сэр, дополнительные баллы на экзамене, сэр.

— Сохрани это до ролевой игры на попозже, детка, — высказался Юнги, когда Намджун положил рюкзак полностью в выжидающие Хосоковы руки и чуть не опрокинул того с дивана. Юнги с осторожностью скомпоновал все выпуклые бокалы под абсент и другие атрибуты вокруг центральной зелёной бутылки так искусно, будто тех ждала фотосессия.

— Дело вот в чём, — произнёс Юнги, балансируя кусковым сахаром на специальной серебряной ажурной ложке над хрустальным стеклом. — Вы поливаете тонкой струйкой абсент сверху него. — Он налил немного зелёного ликёра на сахар. — Чтобы покрыть его алкоголем. Ага. И затем. — Он вытащил из кармана зажигалку. — Затем вы поджигаете его.

Хосок и Сокджин, оба, взвизгнули и отскочили, когда кусок сахара сгорал в пламени и бурлил, тая в абсент.
— После вы просто заливаете его водой, — сказал Юнги, тщательно выливая воду из пластикового стаканчика через сахар, чтобы сбить его внутрь. Так много ради изыска.

— Подожди, ты разбавляешь его? — спросил Намджун.

— Ты обязан, — ответил Юнги. — В противном случае он омерзителен. Вот почему сахар необходим. Хосок, ты первый.

Хосок с опаской поднял его к губам, сделал маленький глоток и почти поперхнулся. Юнги прыснул, шикарный вид его бархатного жакета был немного ироничным.

Они пустили его по кругу. Сокджину было много чего рассказать о каком-то немом фотографе, который отказался брать его лучшие ракурсы, но прервался с диким воплем, пытаясь стереть вкус абсента изо рта с помощью рукава рубашки. Намджун был готов к тому времени, когда поднёс его к губам, сделал большой глоток и омыл весь рот крепким вкусом солодки.
— Хм, — произнёс он, глядя в стакан. — Мне вроде как он понравился.

— Можешь забрать его, — сказал Юнги смеясь. — Я думаю, он отвратительный.

— Это была твоя идея! — ответил Сокджин.

— Я пойду, смешаю немного джин-тоников, — вздохнул Хосок.

Когда остальная часть группы прикончила половину джина с тоником, а Намджун осмелился сделать ещё несколько глотков своего абсента, разговор перешёл к обсуждению их учителей по музыке: кто был хорошим, а кто — мудаком. Когда Сокджин начал с бравадой заливать о благосклонности преподавателя по вокалу к Чонгуку, дверь открылась и Чонгук собственной персоной ввалился с полузакрытыми глазами, вытянутым воротником футболки, отсутствием как шапки, так и худи, которые были на нём, когда он уходил из дома до того как.

— Помяни дьявола, добро пожаловать домой, Кук. Хорошая ночка? — озвучил Сокджин.

Чонгук заворчал и подался на кухню за стаканом воды. Сокджин поджал губы.

— Я только что рассказывал им, что встретился с миссис Стейтен, и она сказала, что у тебя действительно хорошо идут дела на уроках по вокалу. — Чонгук непринуждённо показал «знак мира» и облил подбородок водой. Он продолжал стоять, вытирая ту с лица, когда Сокджин пожал плечами, глядя на парней с обеспокоенным видом. — Ты уверен, что хорошо проводишь ночь?

— В норме. Пошёл с Тэ и Чимином. Они флиртовали с какой-то цыпочкой, но, по-видимому, я слишком молод и слишком гей, поэтому меня отправили домой. Плевать.

— Или слишком пьян, — пробормотал Юнги, когда Чонгук попытался поставить свой бокал на край раковины, и тот с грохотом полетел вниз к остальной немытой посуде. Чонгук шатаясь пошёл к своей комнате, но остановился и передумал на полпути у кухонного острова, затем покачнулся вперёд и бросился, распластавшись на мужчинах на диване. Его голова опустилась на колени Сокджина. Его задница приземлилась булочками кверху на Намджуновы. С другого конца стола Хосок и Юнги одарили Намджуна одинаковыми ухмылками.

Эта задница была в кожаных штанах. Кожаные брюки и футболка, столь тонкая, что Намджун мог поклясться, что видит сквозь неё. Фальшивые карманы на его маленькой попе едва ли очерчивали линии в небольших изгибах, и его футболка задралась над крошечной талией, худощавость которой усугублялась тугими брюками, тем, как его футболка легко спускалась к его рёбрам.

Намджун осторожно поставил свой абсент на приставной стол вне диапазона Чонгуковых тимберлэндов и потянул, возвращая его одежду на место. Та оставалась мгновение, сползая с каждым тяжёлым вздохом.

— Ты в порядке, дорогой? — произнёс Сокджин, поглаживая волосы Чонгука, который снова простонал и прижался ближе. — Предполагалось, что это только для старичков группы.

— Извините.

— Всё в порядке, — быстро обмолвился Юнги. — Мы всегда рады его видеть.

— Уже выгнали из одной группы из-за слишком мелкого возраста.

— Иисусе. Тебе девятнадцать. Ты едва моложе любого из нас, — сказал Намджун, и Чонгук тут же взглянул на него.

— Я думаю, что по большей части из-за того, что я первокурсник.

Он пошевелился, и его острые тазовые косточки болезненно покачивались напротив бедра Намджуна, который втянул воздух и попытался угомонить его: одной рукой на спине, другой на его мощном, твёрдом бедре.

Мир стал внезапно более резким сквозь алкогольную пелену. Намджун едва сжимал, ощущая ладонью тепло и крепкие с отсутствием жира мышцы, расслабленные и мягкие, одетые в кожу. Никто больше, казалось, не заметил. Намджун вновь натянул футболку Чонгука на талию, чтобы всего лишь чем-то себя занять.

— Я поговорю с ними позже, — сообщил Сокджин, вкруговую массируя между сильными плечами Чонгука, другой рукой прочёсывая его волосы. — Они не должны были отправлять тебя домой одного в таком состоянии.

— Спасибо, папуль. Однако я могу с этим справиться. Они жалеют, когда не надираются в хлам и не дерутся за девушку.

— Она стоила того, чтобы за неё бороться? — спросил Хосок. Намджун, по-прежнему испытывающий проблемы с улавливанием сути разговора, снова потянул футболку Чонгука, когда тот повернул голову, чтобы посмотреть на Хосока.

— Чёрт, да. Охуительно великолепная и очень умная. Продолжала подбивать их. Она знает, что делает.

Намджун отвёл взгляд от задницы Чонгука, чтобы посмотреть вверх, и встретился с глазами Юнги, который медленно улыбнулся и поднял одну бровь. Намджун опять поднял футболку парня.

И процесс зациклился на следующие тридцать минут: настройся на разговор и произнеси несколько слов, прикинься шлангом. Потяни Чонгукову футболку выше, вздрогни от боли, когда тот заёрзает и вонзит свои тазовые косточки. Намджуну стало любопытно, не останется ли на бедре синяков завтра, точно на таком же расстоянии, как и у узких бёдер Чонгука. Последний продолжал беспорядочно бросаться в разговор, в общем и целом слишком мягко, и бормотал, чтобы его понимали, но взывая к пристальному вниманию каждого человека в комнате.

Намджун вертел в руках край Чонгуковой футболки, стараясь определиться, настолько очевидными были его попытки отвлечься в этой заведомо проигранной битве.

— Ох, сдайся, — рассмеялся Сокджин и дёрнул одежду Чонгука вверх через всю спину, обнажив великолепную поверхность мускулов под мягкой загорелой кожей. Чонгук заскулил в знак протеста. Намджун одарил Сокджина страдальческим взглядом, и рот Сокджина немного приоткрылся. Он хихикнул, широко раскрыв глаза. — Прости, прости. — Он с гордостью посмотрел на Чонгука. — Да-а, взгляните на это. Я помню, когда он был а ля пятилетним и крошечным. А теперь посмотрите на него. — Он потёр голую кожу парня. — Я так горжусь. Ты почти такой же горячий, как и я.

— Разве это не странно? Вы братья двоюродные, — утверждал Хосок.

— Мы постоянно хайпим друг друга. Мы дружбаны по тренажёрке. Всё нормально. Не обязательно иметь пошлый подтекст.

— Иу, — отозвался Чонгук.

— Бывает же, — сказал Юнги. — Ема. Намджун, погладь его ради меня.

— Хах?

— Ему нравится, когда ему спину гладят, — сказал Сокджин. Намджун взмолился о самоконтроле.

Это продолжалось две минуты, прежде чем Намджун не мог с собой совладать. Тёплая кожа Чонгука казалась бархатистой под рукой Намджуна. Он поднял глаза, чтобы убедиться, что не пересёк никаких границ, о которых могли заботиться его друзья-защитники, но Юнги разлёгся между ногами Хосока, растянувшись на его груди со своим третьим коктейлем за ночь, болтавшимся в почти пустом состоянии в его пальцах. Хосок пел ему гундосым, грубым голосом, целуя в лоб и играя с синими волосами. Сокджин запрокинул голову назад на диван, и никто не смотрел, как Намджун благоговейно поглаживал вверх и вниз, взад и вперёд по сильной спине и тонкой талии.

Он поймал, как Чонгук пристально глянул на него, моргая из-под своих ресниц. Их глаза встретились, и Намджун почувствовал, как лёгкие Чонгука быстро наполнились, а затем замерзли, напрягаясь напротив ласковой руки Намджуна. Он провёл вниз по спине, медленно пробираясь через самую узкую часть, и лицо Чонгука напряглось. Мускулы под его рукой сжались. Он проворчал и прижался лицом к ноге Сокджина.

— Осторожно. Он очень боится щекотки, — сказал Сокджин.

— Я буду осторожен, — сказал Намджун. — Не хочу, чтобы он снова уколол меня бёдрами.

— Те ещё острые маленькие ублюдки, — согласился Сокджин.

Кожа прямо над поясом Чонгука была особенно заманчивой, всего лишь самый нагой прогиб посередине позвоночника, не иначе как самый приятный намёк на ямочки в нижней части спины, мягкие холмы и долины под пальцами Намджуна. Он мог пробегаться рукой туда и обратно вечность, занимаясь этим медленно в то время, когда Чонгук напрягался и держался настолько до прекрасного ровно.

Что-то ещё между бёдрами парня прижалось к ноге Намджуна. Он застыл, рука прямо в середине спины Чонгука. Тот, казалось, не замечал, лицо совершенно вольготное и прижато к бедру Сокджина, будто он спал, и только складки между его бровей выдавали напряжение. Может быть, он был слишком пьян, чтобы переварить то, что делало его тело. Намджун подождал немного, затем в качестве эксперимента очертил тот же самый путь и почувствовал лишь немного, как небольшое давление толкнулось в его бедро. Чонгук становился твёрже напротив него.

Он прекратил. Он поднял руку и оставил её в неподвижном состоянии на его спине. Чонгук был слишком пьян для этого. В комнате было слишком много людей. Намджун не мог доверять своему члену, что тот остался бы мягким.

— Ребят, вы хотите услышать, как мы встретились? — выложил Хосок.

— Конечно, — сказал Сокджин.

— Ах, ага. Само собой, — пробормотал Намджун.

— Я гулял по зданию музыкальной школы в первый год обучения. — В тёплой и уютной темноте гостиной тихо начал Хосок, вводя голосом в состояние транса. — И я услышал, как кто-то играл «The River Flows In You» Ли Ру Мы, и я был так чертовски разочарован оттого, что мне пришлось слышать эту проклятую песню в ебучем колледже, особенно сыгранную так бездушно. А-ля никакого настроения или чего-то ещё. Он играл совершенно ровно, поэтому я ворвался в репетиционную комнату, чтобы сказать тому, кто бы это ни делал, делать правильно или нахуй прекратить…

— Я ненавижу эту историю, — застонал Юнги, резко и громко.

— И им оказался Юнги, просто играя это…

— Я ожидал от тебя большего, — сказал Намджун Юнги, который издал длинный вопль, приглушённый грудью Хосока.

— Просто играя и глядя в окно, как будто он разогревался или не замечал, что творит, и как только я захлопнул дверь, он закричал. Ну, на самом деле закричал, пялился на свои руки, как на предателей, а затем спрятался под пианино, умоляя меня никому не рассказывать.

— Мне так стыдно. Я никогда не смогу выбросить её из пальцев, — сказал Юнги.

Чонгук немного поёрзал, крошечным движением бёдер, как будто просил Намджуна продолжать ласку. Это колыхнуло две острые точки в бедро Намджуна и одно вялое давление между ними. Намджун проигнорировал его.

— Вот таким было моё первое впечатление о нём, и у меня был предмет с ним в том семестре. Вы можете себе представить, как я был удивлён, когда увидел, как блядски помпезно и заносчиво он себя ведёт в классе.

— Я ненавижу тебя, — проворчал Юнги.

Чонгук снова пошевелил бёдрами, слегка открыв глаза, чтобы посмотреть через плечо на Намджуна, который похлопал его по ноге и продолжал не двигать рукой. Чонгук нахмурился и снова прижался лицом к ноге Сокджина.

— И тогда я обнаружил, что он был лучшим концертирующим пианистом в школе, и был очень разочарован в школе.

— Эй, некрасиво.

— До тех пор пока ты не выучил партию фортепиано из «Рапсодии в голубых тонах» для меня в том году, и я поменял своё мнение.

— И это было тогда, когда мы собрали «Швейцарские Рулетики», — сказал Сокджин Намджуну. — Мы заблаговременно перевезли Чонгука сюда, когда он окончил старшую школу, чтобы тот мог стать нашим солистом. — Он слегка опустил футболку Чонгука, чтобы снова погладить его плечи, а пальцы оказались в волосах снова.

— Вы балуете его, — тихо сказал Намджун.

Сокджин с любящей улыбкой посмотрел вниз.
— Да, мы балуем.
Чонгук издал самое мягкое мычание в протест, едва ли в голос, и заснул на ноге Сокджина.

После долгого молчания Юнги тихо пробормотал что-то под нос, и Хосок ухмыльнулся.
— Что? — одновременно произнесли Намджун и Сокджин.

— Ничего, — сказал Юнги, но снова его глаза были обращены к Намджуну, прослеживая взглядом под задницу Чонгука на коленях парня, рука Намджуна аккуратно расположилась на его облачённом в кожу бедре.

Они должны были без малого отнести его в кровать через час, тем временем Намджун, одной рукой поддерживая затылок Чонгука, а большим пальцем — челюсть, запрокидывал сонную его голову, чтобы налить в рот ему воды и заставить парнишку хоть немного проснуться и попить. Чонгук забрал у него чашку и прикончил, затем без единой мысли о том, что её нужно поставить сразу же начал стаскивать штаны, и естественно опрокинул всё на себя, приглаживая водой свою тонкую футболку спереди к кубикам, на которых стирать можно было.

Намджун вышел из комнаты с головокружением.

В ту ночь он опять спал на диване — что-то, чем он теперь занимался, по крайней мере, два раза в неделю, но долго пролежал, учитывая вкус солодки на его губах, с ощущением оцепенения в своих руках, словно скучал по коже и мышцам.  Погода ещё больше прогрелась, выпускная церемония приближалась с апрельскими ливнями и распускающимися цветками. В здании музыкальной школы сидел перед открытым окном Намджун и, по обыкновению, карябал на бумаге для композиций. Раньше это было его единственным времяпрепровождением — сидеть в одиночестве, пытаясь смотреть сквозь запачканные очки и писать музыку, которую никто никогда не сыграл бы. В первые два года он считался одиноким волком, но последний семестр по ощущению начал казаться растраченным впустую, будто он прошёл обучение в колледже и пропустил нечто важное.

Вот-вот наступят выпускные экзамены. Сокджин звал его какое-то время пожить на диване, пока тот не накопит достаточно чеков на зарплату со своей работы в студии, чтобы арендовать собственное местечко. Он никогда не заботился о своём будущем, но никогда не чувствовал себя более счастливым.

В коридоре репетиционной Юнги и Хосок работали над дуэтом для фортепиано и кларнета. Он узнал бы тёплую тональность Хосока где угодно. Проходя мимо ещё нескольких фортепиано и высоких нот, по крайней мере, трёх оперных певцов, Намджун услышал внезапную остановку трубы, яркое, глубокое звучание, которое смело прорезалось сквозь гам на протяжении последних двух часов. Намджун ожидал с карандашом над бумагой, гадая.

И, разумеется, именно Чонгук вышагивал из репетиционной комнаты с футляром от трубы в руке, пластиковая ручка торчала из уголка рта. В его высветленных джинсах зияли, приоткрываясь, дырки. Казалось, он немного застопорился, глаза скользнули по лицу Намджуна и опустились к своему телефону, словно он намеревался пройти мимо него, как будто не заметил. Но тот наткнулся, остановившись у стола, без застенчивости в своих расправленных плечах и с дерзким кивком в качестве приветствия.

— Пишешь что-то?

— Ага. Кстати, твоё звучание невероятно.

Чонгук бросил взгляд вниз на трубу и расплылся в улыбке.
— Благодарю.

— Я собираюсь написать партию для трубы в следующей песне, которую я делаю для вас, ребят.

Чонгук почесал затылок и глубоко вздохнул.
— Ага. Спасибо. — Он наклонился над столом, чтобы посмотреть на заметки Намджуна. — Ты не делаешь всё это на компьютере?

— Обычно я так и поступаю. Хотя я привык делать от руки. Это медитативно, помогает моим глазам и выводит меня из студии. Конечно, занимает больше времени, и мне обычно приходится сильно редактировать, как только выношу на компьютер, чтобы распечатать. О некоторых вещах легче думается не с пустыми руками.

Чонгук промычал, находясь теперь близко к уху Намджуна. Он вновь сунул ручку между своих губ, мило покусывая на изуродованном конце.
— Зайдёшь сегодня?

— Ага, — пробормотал Намджун, чувствуя слишком близкое расстояние. — Я хочу показать всем вам этот черновик.

— Как будто ты бы не зашёл и так, — сказал Чонгук. — Ты теперь наш.

Он постучал Намджуну под подбородком, а затем быстро отступил, застыв в паре футов и глядя влево, когда покраснели его щёки. Голова Намджуна гудела от отпечатков пальцев Чонгука на его коже.

— Да, на самом деле так, не правда ли, — сказал он. Чонгук слегка кивнул.

— Ну, да. Увидимся за ужином.

— Увидимся тогда.

Он наблюдал, как Чонгук спускался по коридору с небольшим высокомерием.  — Я никогда не видел, чтобы Чонгук так долго открывался кому-нибудь, — сказал Сокджин через несколько дней в пустой гостиной. Чонгук ещё не успел вернуться с практики. — Я беспокоюсь. Он, к примеру, враждебно к тебе настроен?

Намджун покачал головой.
— Он игнорирует меня или нет. Несколько дней назад он разговаривал со мной в музыкальном корпусе. Просто кажется застенчивым.

Чонгук в свою очередь сидел с проклятым леденцом между зубами и смотрел на Намджуна с другого конца комнаты, когда заканчивал. Он носил рваную одежду, рукава рубашек становились всё короче и короче, по мере того как раскочегаривалась погода. Он лежал на подоконнике, будто ленивый кот, следы штанг пропечатывались из-под его рубашки и были достаточно близко, чтобы Намджун мог протянуть руку и коснуться, пока работал, однако тот так этого и не сделал. Чонгук выходил из своей комнаты по утрам, едва ли одевшись, и делал утренний кофе Намджуну. Он задерживался допоздна в гостиной, когда Намджун в паре письменных столов заканчивал заниматься собственной работой или засыпал рядом вместе с ещё одним из тех вездесущих леденцов, которые должно быть заставляли гнить его зубы.

— Я беспокоюсь, что ты ему не нравишься, и я не могу понять.

— Нет, — сказал Намджун, покачав головой, — не в этом причина.

Дело больше в собственной неопределённости. Застенчивость Чонгука не давала ему почувствовать, что он был волен предпринимать что-то для сближения, поскольку начатая беседа создавала Чонгуку дискомфорт. Он надеялся, что этого достаточно, чтобы писать для Чонгука любовную лирику, которую тот пел; хвалить его голос и становиться всё ближе и отзывчивее во время их всё возрастающих необычных занятий по репетиторству; позволять Чонгуку падать себе на колени, когда тот был пьян, и гладить спину, когда тот сидел рядом. Чонгук принимал всё это со вздохом, вытапливая из своей жёсткой, мускулинной бравады приятные манеры того, кто любил чрезмерную опеку, но никогда не открывался, никогда не приближал Намджуна. У них всё ещё было время. Он не хотел давить.

То были другие, кто подталкивал, — Юнги с его брюзжащими двусмысленными намёками и многозначительно бросаемыми на них обоих взглядами; Чимин с его с каждым разом всё более бедно завуалированными вопросами об их половых отношениях; Хосок с его организацией пространства таким образом, чтобы Чонгук и Намджун при каждой возможности находились близко друг к другу. Тэхён, казалось, пребывал в таком же неведении, как и Сокджин.

Когда в тот вечер в гостиной собрались все из «Швейцарских Рулетиков в 4 утра», Намджун разложил на столе наиболее законченный вариант черновика своего последнего произведения. Как всегда Хосок потеснил Намджуна к Чонгуку, который лениво откинулся на краю дивана с высоко задравшимися на гладких ногах шортах. У него был леденец во рту, медленно двигающийся между его коренных зубов, пока парень следил за разговором.

— Я скорректировал мелодию, — сообщил Намджун, — сделал проигрыш с трубным соло и переместил базовую линию на клавиши, в то время как вторая гитара создаёт такт, а первая — контр-мелодию. Перку́ссия¹⁶ была сведена к чему-то прямо-таки основному в этой части.

— Ох, мужик, — произнёс Чимин тогда, как Юнги пробормотал, — о, мне это нравится.

— Итак, давайте поговорим о припеве. Я не уверен в этой последовательности аккордов. Я попытался сотворить нечто странное из этого, но не знаю, звучит ли оно достаточно хорошо в оправдание экспериментов, и поскольку это ваше звучание, я хотел бы оставить его на вас.

У Юнги было небольшое портативное цифровое пианино, которое он мог поднять на стол и сыграть дохлое звучание нот лишь на паре октав, пока они колебались вокруг отметки. Намджун был вполне уверен, что то было игрушкой для детей. Юнги опробовал последовательность аккордов.
— Да, это странно. Попробуем что-нибудь другое.

Начались разногласия. Чимину нравился кусок Намджуна. Хосоку понравился первый альтернативный вариант Юнги. Юнги предпочёл свой второй. Сокджин хотел, чтобы они попробовали что-то ещё. Тэхён очень хотел, чтобы они выслушали детали разового концерта, на которое он получил для них согласие за четыре недели до, но никто не хотел его слушать. Чонгук сидел в конце дивана, жуя леденец, который, казалось, ничуть не уменьшался, голова опиралась сзади на подушки.

Намджун обратился к Чонгуку, чтобы спросить, какую аккордовую последовательность тот предпочитает, и полностью потерял нить того, к чему шёл.
— Откуда ты достаёшь все эти леденцы на палочке, почему они не становятся меньше, и почему твои зубы ещё не высыпались, сгнив, из твоей черепушки?

Юнги громко фыркнул. Чимин начал было что-то говорить, но Хосок шикнул на него. Они все затихли, и замеревшее дыхание насытило своей осязаемостью комнату. Чонгук робко огляделся, будто хотел, чтобы кто-то ещё ответил, а затем вытащил изо рта леденец, мокрый, блестящий и в изначальном состоянии.

— У меня нет никаких леденцов. У меня просто есть эта штука, — тихо сказал он, и впервые Намджун заметил, что тот был слишком однородным по цвету, чтобы быть сделанным из сахара, слишком матовым, лишь слегка небольшим на своей пластиковой палочке. — Это силикон. Я грызу, не замечая, всё, если только я не в полудрёме, поэтому у меня есть он, чтобы помешать мне уничтожить всё моё имущество.

Юнги всунулся.
— У него чрезмерная оральная фиксация¹⁷, и ему нужно держать резиновую игрушку во рту как собачке.

Намджун почувствовал, как его тело полностью закипало, всё его восприятие того, каким человеком являлся Чонгук, отклонилось от своей оси, когда он осознал, что Чонгуков леденец вообще не являлся поводом для невиновности.

Чонгук вспыхнул красным настолько, насколько Намджун чувствовал себя таковым, леденец держался в мягких пальцах в футе от его лица, словно он хотел вернуть его себе в рот, но не думал, что стоило. Намджун сосредоточился на его рте, сильной для трубы амбушю́ре¹⁸ и маленьких губах, мышцах его щёк, том, как порхал его язык и скрежетали сомкнутые нервно зубы.

— Ты в порядке? — выдавил из себя со смехом Юнги, обращаясь к Намджуну, который не двигался в течение нескольких секунд. Чонгук быстро взглянул на него, а затем вновь на журнальный столик, глаза даже более круглые, чем обычно.

— Просто не знал, что такое бывает, — быстро ответил Намджун. — Почему леденец? Почему не резиновый карандаш или, я не знаю, что-то ещё?

— Он говорит, что так лучше для его зубов, если он сосёт и не жуёт, — пылко произнёс Чимин, — но в действительности это потому, что он любит дразнить.

Чонгук с хмурым выражением лица бросил на стол свой силиконовый леденец.
— Дантист предложил это, — сказал он, скрестив руки на груди. — Чего ты хочешь от меня?

— Итак, аккорды, — любезно сказал Юнги, уводя русло разговора от оральной фиксации Чонгука. — Я собираюсь вновь их сыграть. — Он сыграл некоторые варианты. Все переформулировали своё мнение. — Чонгук, какой ты хочешь?

— Оригинал, пока мы не сможем выйти в гараж и разобраться с этим как команда, — сказал Чонгук, слегка приглушённо. Намджун повернулся к нему и увидел, что у него уже во рту ручка. Тэхён хихикнул. Чонгук бросил на стол её тоже и угрюмо вперился взглядом в окно.

— Мне нравится второй вариант Юнги, — высказал мнение Тэхён.

— Мне тоже, — обмолвился Сокджин.

— Ладно, мы поедем с моим вторым вариантом, — сказал Юнги, и нацарапал это на заметках Намджуна ручкой. Намджун вздохнул. Юнги двинулся дальше.

По мере того как медленно продвигался Юнги по ходу процесса, о котором Намджун редко получал комментарии, Чонгук начал взамен жевать пальцы. Они просидели там в течение длительного часа, пока другие участники группы скулили и спорили по поводу произведения, прежде чем Намджун услышал небольшой болезненный вздох и повернулся, чтобы увидеть, как Чонгук с ужасом смотрел на свою теперь кровоточащую кутикулу, прежде чем сунул, спрятав ту между ног, и нахмурился.

Не задумываясь, Намджун подобрал леденец Чонгука со стола и стукнул им по губе парня. Тишина воцарилась в комнате. Чонгук медленно, послушно открыл рот и осторожно взял его между зубов и, маленько подкручивая своим красным языком, быстро засасывал тот глубже, в то время как покрывались красным его щёки, и он свернулся клубком сильнее на своём месте.

— Не причиняй себе вреда, — вымолвил непреднамеренно низким голосом Намджун, и Чонгук медленно кивнул, очаровательно широко раскрыв глаза.

Через комнату Тэхён прыснул и выдохнул:
— Техничный ты пидорас.  После этого Чонгук застолбил Намджуна в качестве своего шестого массажного кресла, потираясь об него носом так же, как он утыкался в Хосока или Чимина ради того, чтобы ему почесали голову. Мужественный, беззаботный молодой человек возвращался на сцену, появлялся в углах квартиры, когда сидел в своём телефоне или встречался со своими друзьями по лакроссу, но, казалось, исчезал из виду при хитрых взглядах и стратегически разваливался рядом с Намджуном.

Тот постоянно замечал оральную фиксацию, когда Чонгук не был полусонным: его рот работал вокруг всего, чтобы он туда ни затолкнул, или жевал свои щёки, втягивал губы в рот, осторожно кусал руки. Леденец возымел гораздо больше смысла. Намджун начал видеть метки укусов по всему дому: на съёмной лейке душа, на каждой ручке, на каждом пульте и контроллере PS4. Неудивительно, что он стал таким хорошим трубачом, где его рот был бы так важен.

В течение пары недель Намджун выпустился с Юнги. На протяжении всей недели Хосок ныл им, что они оставят его.
— Мы оба будем здесь какое-то время, — сказал Юнги, — я нахер живу с тобой в следующем семестре. Угомонись.

В ресторане после этого Чонгук молча сидел рядом с Намджуном в своём костюме, а конец его свёрнутой в трубочку программки вручения дипломов был сжёван до мягкой влажной бумажной массы. Встреча с родителями Намджуна погрузила его в полубессознательное, нервное молчание на весь день.

В тот вечер, после четырёхчасового джем-се́шена¹⁹ с напитками и церемонии окончания колледжа в гараже, Намджун провёл свою первую ночь на диване Сокджина. Он проснулся от кофе Чонгука и завтрака Сокджина, Чонгук просыпался на подоконнике, полусонный и без рубашки, в спортивных штанах, низко сидящих на бёдрах. Намджун пил кофе и наслаждался видом. Чонгуку не потребовалось много времени, чтобы поймать его взглядом и отплатить лёгкой счастливой улыбкой.

— Хочешь послушать, как я репетирую? — пробормотал он.

— Репетируешь на чём?

— Не на трубе, — сказал Чонгук, — не так рано. Гитара? У меня получается всё лучше.

Сокджин ушёл на работу и передал им гостиную, Чонгук пел Намджунову песню о любви ему же, играл на акустической гитаре Сокджина: лишь роскошные ноты, льющиеся со струн, и мягкий голос Чонгука.  В сонное субботнее утро Намджун проснулся с кислым привкусом пива с прошлой ночи, оставшимся во рту, и приподнялся к моменту, когда Сокджин открывал окна навстречу благоухающему утреннему воздуху, а затем выбежал в спешке через дверь на работу. Глядя на травянистую лужайку с цветами, всё ещё распускавшими на кустах почками, он хотел, чтобы у Сокджина и Чонгука для него нашлась третья комната, дабы переехать навсегда, отчего он мог бы окунаться в атмосферу этого дома каждое утро на протяжении года, листья осенью и зимой озаряли бы комнату с ярким белым отражением снега со двора. Чонгук неслышным шагом бродил по наполненной воздухом комнате, поливал растения, выбрасывая банки из-под пива.

На нём была длинная белая футболка, нижнее бельё было не видно, как будто на нём ничего.
— Прости за кофе, — сказал он огрубевшим и тихим голосом. — Только что встал.

— Нам надо вернуться в постель, — сказал Намджун. — Мы все бодрствовали до трёх прошлой ночью.

Чонгук пожал плечами.
— Я подремлю позже.

Они чистили зубы вместе в ванной, глядя в зеркало, откуда их отражения с облегчением бросали разные детали относительно того, что он заприметил в гостиной, как футболка Чонгука торчала на пирсинге сосков и плотно прилегала к телу, так гармонично и незначительно, что тот исчезал в складках.

Намджун готовил тосты на кухне, сталкиваясь плечами с Чонгуком, когда тот шарил по шкафчику и обнаружил, что у них заканчивается овсянка. Он хлопал своими опухшими глазами, глядя на молоко, волосы до сих пор в беспорядке после кровати, а затем он вздохнул побеждёно и убрал крупу.
— Можешь мне тоже сделать тосты, пожалуйста?

— Конечно, — отозвался Намджун.

Чонгук сидел, откинувшись в кресле с тарелкой на коленях, жмурясь на открытое окно и медленно пережёвывая. Он внезапно медленно задремал на сиденье, тост соскользнул с его колен.

Глаз Намджуна уловили красный. Под помятой футболкой Чонгук носил крошечные, вишнево-красные брифы.

Сонный разум Намджуна не стал сомневаться в том, что было ли уместно пялиться. Маленькая полоска ткани плотно простиралась на этих точёных бёдрах, обтягивая мышцы его загорелой задницы, ткань была гладкой и льнула к шероховатой выпуклости спереди. Никакие тёмные, завитые волосики не прижимались к его разведённым бёдрам, и Намджун вспомнил восковые полоски. Чонгук сказал Чимину, что эпилировать яйца будет очень больно. Конечно, он знал. Ничто не прятало толстые вены, ведущие от его талии и вниз по ногам, и Намджун почувствовал больше жары, чем попросту той, что проникала в открытые окна.

Намджун понял, что собирался обслюнявить всего себя спереди, и вернул взгляд обратно к книге в руках, одному из любовных романов Сокджина, который он схватил наугад из-за красивого изумрудного цвета корешка.

С другого конца комнаты Чонгук тихонько храпел, когда Намджун бросал украдкой взгляды. Мягкость солнечного света обратилась яркостью, когда середина утра перетекла в поздние утренние часы. Чонгук потянулся и рассеянно почесал живот, футболка поднялась над его пупком. Он медленно открыл глаза, рот совершенно неподвижный, фиксация забывалась только тогда, когда он был слишком сонным, чтобы с ней разбираться.

Намджун сосредоточился на своей книге, не желая доставлять Чонгуку неудобств. Бесформенная ахинея сюжетного развития была такой, что могла усыпить и её едва ли хватало в качестве отвлечения, когда Чонгук выкатился из своего кресла и устроился на диване около Намджуна с контроллером PS4, ноги по-прежнему широко разведены, будто он не обратил внимание на то, какими крошечными и узкими были его ничтожные брифы.

Чонгук через несколько минут перещёлкнул Netflix, вздохнув от скуки.
— «Закусочная Боба» пойдёт, — сказал Намджун. Он провёл пальцами по волосам Чонгука, ничего необычного, и тот откинулся назад в его руке. Началась заглавная песня. Намджун вернулся к своей книге.

— Я видел этот эпизод раньше, — пробормотал Чонгук через пару минут.

— Переключи его, если хочешь.

Намджун услышал глухой лязг зубов по пластику и, не глядя, знал, что Чонгук жевал одну широкую ручку контроллера, что должно быть ужасно неудовлетворяюще.

Любовный роман Сокджина вскоре начал превращаться в эротический: шотландская героиня уже брошена на сено сарая на болоте, сельский работник её семьи над ней, вытаскивая своё массивное пульсирующее мясо. Намджун попытался не рассмеяться вслух и не привлечь внимание к той грязи, которую он читал. Этот автор, конечно же, любил чертить сморщивающие член, гнетущие душу описания болта парня.

Рядом с ним Чонгук воспроизводил небольшой шум. Он понял, что начал тянуть волосы парня, а не гладить его.
— Прости, — пробормотал он, отведя руку в сторону.

— Всё в порядке, — пролепетал Чонгук. — Не останавливайся.

Он имел в виду продолжать тянуть? Намджун на пробу потянул Чонгука за волосы, и тот неосознанно придвинулся ближе, закрыв глаза. Шоу шло на едва слышном звуке в фоновом режиме, когда Намджун вернулся к бедно написанным описаниям толчков тазом, которые сходили за порно. Он перелистнул. Теперь платье героини было разорвано, её женские прелести охотно взаимодействовали с его схожим со столбом мужским достоинством. Он схватил её кудрявые рыжие волосы и оттянул её голову назад, мусоля ртом её шею, словно… Намджун боролся с едва сдерживаемым смешком. Словно перевозбуждённая овчарка. Почему у Сокджина вообще водилось это дерьмо?

Стук о пульт остановился. Снова Намджун выпустил из своей хватки волосы Чонгука и переместился на затылок, просто лёгкое прикосновение. Он прочитал по диагонали до низа страницы сквозь какой-то очень заурядный «ох, выеби меня, как животное, ты, чудовище» диалог и большое количество кряхтений, и перевернул страницу на графическое описание скольжения его члена внутри её хлюпающей вагины, от природы без волос по какой-то причине.

Неожиданно ноги Чонгука сдвинулись, прижавшись к груди. Намджун бросил один взгляд на Чонгука, резко потянувшего футболку поверх броско красных брифов и лукаво посмотревшего на него вверх. Глаза Чонгука были прикованы к книге Намджуна, его щёки пылали, рот был открыт, пульт забыт на диване рядом с ними.

И это действительно было несправедливо — то, как Чонгук льнул к его рукам, то, как он наваливался на них целыми неделями, его маленький рот, сложенный в «о», одежда. Они целыми месяцами кружили вокруг друг друга, и вот они здесь, читая вместе порнографическую книжку на диване в пижаме, одни в субботу утром. Намджун так быстро отдёрнул руку от шеи Чонгука, что тот завалился набок. Глаза Чонгука, стеклянные и широко распахнутые, сорвались вверх.

— Ты… — выдохнул он, — ты читаешь…

Намджун столкнул ноги Чонгука с дивана, поднял его футболку к груди, теперь твердеющий член Чонгука был на виду. Тот ничего не сделал, чтобы прикрыться, просто пялился на лицо Намджуна с кончиками двух пальцев во рту.
— Ну-ка, что насчёт этого мусора, из-за которого ты такой возбуждённый и сексуально озабоченный? — поддразнил Намджун, хлопком закрывая книгу и поднимая её.

— Не в этом дело, — сказал Чонгук, заикаясь и паникуя, — ты читаешь похабщину рядом со мной, и я…

Намджун как бы невзначай скользнул ближайшей рукой по твердеющему члену парня. Тот окоченел, словно от шока, руками хлопая по рукам Намджуна, а бёдрами толкаясь вверх, чтобы зажать его пальцы и придержать на месте. Намджун застыл.

По-прежнему существовала вероятность, что он неправильно понял, что все эти Чонгуковы объятия и гляделки; всё его позирование в едва заметной одежде и пристальные взгляды, и хлюпание леденцом туда-обратно во рту не были для Намджуна. Комната наэлектризовалась косвенными выводами, хватка нити между ними оставалась туго натянутой на протяжении стольких недель, мысли «любит — не любит», которыми Намджун занимался с той самой ночёвки, когда Чонгук толкался своим стояком в его бедро посреди многолюдной гостиной. Шёл напряжённый момент, Чонгук всё ещё держал его.

Но он цеплялся. В течение нескольких секунд ничего не происходило, просто сильной хваткой Чонгук держал огромную ладонь Намджуна напротив него, вперившись взглядом между своих ног, как будто он не мог поверить в то, что видел. Медленно, осторожно, Намджун всего лишь слегка согнул пальцы на яйцах Чонгука и наблюдал за тем, как всё его тело качнулось в ответ. Его член быстро увеличился под левой рукой Намджуна. Правая рука Намджуна, находившаяся ещё дальше и в настоящее время абсолютно неуместная, бросила книгу. Он даже не осознал.

Чонгук издавал безумные, рваные стоны, которые, казалось, повисали на стенах в нижней комнате. Его ноги скребли о ковёр, когда он начал тереться. Намджун наблюдал в шоке, когда рука Чонгука скользнула, дрожа, вниз по его руке, а пальцы сжали через его пальцы, заставив парня опуститься дальше, прижаться сильнее, бугорком ладони прямо над головкой члена, достаточно маленького, чтобы уместиться под рукой Намджуна, оттянуть его трусы без особого напряга; мягкое, пылающее давление на ладонь Намджуна заставило того задуматься, действительно ли это было по-настоящему, а что если у него галлюцинации и что происходящее действительно лучше всего того, что он себе представлял.

Они должны были закрыть окно. Теперь было уже слишком поздно. Чонгук двигался так, словно забыл, где находился, — с отчаянием многих месяцев в своих бёдрах. Намджун снова скрестил пальцы, накрывая сверху получше. Более мягкие части его тела осторожно сжались под кончиками пальцев Намджуна, и Чонгук вскинул голову назад с гортанным стоном. Его тряхнуло под рукой парня, тело дрожало полностью, когда он доводил себя с небольшим мычанием, словно хотел что-то сказать.

— Думал об этом так долго, да? — наконец сказал Намджун, и момент спикировал на его слова и разбился на волнительные осколки, их влечение теперь выражено и как-то более реально, и прозаично, и полно новых возможностей.

— Ебать, — прохныкал Чонгук, с придыханием и уже потеряв самообладание. — На самом деле не так, как я хотел что-то начать с тобой.

Намджун напрягся.
— Хочешь остановиться?

— Нет, — ахнул Чонгук, — слишком пиздецки поздно. Ни за что. Не останавливайся.

— Я ничего не делаю, — слегка рассмеялся Намджун, хотя ему хотелось бы. Такими темпами его стояк станет мучительным. — Взбирайся мне на колени, — пробормотал он, — если не хочешь останавливаться.

Чонгук оседлал его, широко расставив крепкие бёдра поверх его ног. Он начал медленно и неуверенно, красные брифы растянулись и вмёртвую прижимались к тонким боксерам Намджуна почти так, словно на нём не было в действительности ничего. Ему потребовалось всего лишь мгновение для того, чтобы обрушиться и схватить ритм, стиснув плечи Намджуна и ткнувшись с сильным возбуждением в тепло его промежности; украсть дыхание Намджуна и послать по нему боль от удовольствия.

И вот лицо, которое Намджун ждал увидеть: сдвинутые брови и распахнутые губы, ресницы трепетали, словно выражения, которые тот строил, когда пел в микрофон, но лучше. Дыхание стало затруднённым и горячим.

Конечно, Чонгук возьмёт под свой контроль, потребует, чтобы Намджун держал свои бёдра подходящим образом и сидел совершенно неподвижно. После всех тех раз, когда он видел, как Чонгук извивался на чьих-то коленях и клал их руки себе на голову, после того как почувствовал, как эти острые тазовые косточки впиваются в его бедро, пока он пьяно ёрзал на его коленях ради того, чтобы его спину гладили больше.

К слову об этом. Руки Намджуна скользнули по его бёдрам сзади и над этой восхитительной линией над его талией, но теперь по направлению вниз, кончики пальцев исчезли чуть ниже резинки. Чистое удовлетворение заставило его откинуть голову назад и стонать, небольшие ямочки на ягодицах Чонгука, твёрдость мышц, когда он качал бёдрами.

Чонгук дёрнул свою футболку вверх к груди, задыхаясь, когда та зацепилась за его соски. Он сунул её в рот, эти красивые розовые губы исчезли за тонкой футболкой. Намджун почти почувствовал, как его глаза выпучились, когда парень толкнулся грудной клеткой вперёд, с неодолимой силой направил голову Намджуна, пока губы того не встретились с твёрдым металлом его пирсинга на соске.

— Ага, — пробормотал Чонгук через футболку. — Павалуста. Флят, Набджун.

Намджун, чья голова шла кругом, присосался к маленькой бусинке ртом, клацая украшением по зубам, и тихонько потянул в качестве эксперимента, проверяя, сколько мог выдержать Чонгук. Тот взвизгнул и рухнул вперёд, задыхаясь, прижимая парня напротив обратно к дивану… дивану Сокджина. Намджун представил себе реакцию Сокджина, если тот вернулся бы прямо сейчас и фыркнул от смеха у соска парня. Бёдра того лихорадочно заходились рывками. Он полностью растерял свой ритм. Намджун пожертвовал одной рукой на пояснице Чонгука, чтобы дотянуться и щёлкнуть по другой штанге, лишь лёгкие прикосновения, от которых она дёргалась и тряслась, а Чонгук выл.

Намджун вспомнил про открытое окно.
— Детка, ш-ш, — попытался он сказать, но вышло приглушённо с полным ртом, слишком тихо из-за причитаний Чонгука. Намджун отпустил штангу и потянулся, чтобы коснуться губ парня поверх его футболки и сказать ему успокоиться.

Тут же Чонгук бросил футболку и заглотил его пальцы между своих губ. Он сразу бросил к чертям всю концентрацию, быстро сдавшись. Намджун отстранился и сделал передышку. Посасывание вокруг пальцев стало интенсивнее, глубже. Удивлённо Намджун отпрянул и проследил глазами от набитого рта Чонгука и распахнутых губ до мокрого пятна на нижнем крае его спадающей футболки, до его поджатого, сокращающегося пресса, а затем к большому влажному пятну, темневшему спереди его красных брифов.

Даже с набитым ртом Чонгук стонал, тарахтя вокруг пальцев Намджуна, пока задыхался. Его бёдра ускорялись с перебоями, стояк твёрдый и горячий напротив Намджунового через невыносимо облегающие боксеры.

— Вау. Твою ж. Кук?

— Хм-мм-гм. Аннг.

Намджун благоговейно застонал, заведённый до дискомфорта и не получающий по полной, но не желающий менять происходящего и просить о большем.

— Ты меня с ума сводил месяцами, детка. Ты всё это делал умышленно?

Чонгук суматошно закивал, плотно сдавливая языком пальцы парня и вибрируя, прижимаясь между ними и заставляя дыхание Намджуна спереть. Он крепко сжал его плечи достаточно сильно, чтобы причинить боль, и продолжал вертеться, словно танцор напротив него, напрягая бёдра.

— Той ночью на диване с абсентом. У тебя встал напротив моей ноги. Ты заметил?

Глаза Чонгука распахнулись, но он не прекратил посасывать, просто охнул и как никогда легонько покачал головой, выглядя сгорающим от стыда, что было довольно комично со слюной, стекающей по его подбородку и его твёрдым членом, растягивающим ткань брифов, таких маленьких, что также могли с лёгкостью оказаться трусами.

— Все эти… ох, ни хрена… заваливания со своим проклятым леденцом? Джинсы с дырками? Это было нарочно?

На этот раз Чонгук кивнул, опустившись дальше на своих толстых бёдрах. Он направил рот Намджуна снова к груди. Перестань болтать. Поработай немного.

Боксеры неудобно льнули к промежности Намджуна, трение было восхитительным, но неровным. Он оставил его в покое и сосредоточился на порхании над штангой Чонгука языком, глубоко трахая пальцами маленький рот парня. Он укусил, острая боль в костяшке Намджуна прошлась ударной волной по всем остальным частям его тела. Руки Чонгука дрожали у затылка, а мозоли от струн гитары царапали его кожу.

Парень дёрнулся на коленях Намджуна, резко хватая ртом воздух вокруг мокрых пальцев. Эти бёдра с дрожью трудились на коленях Намджуна. Последний раскачивался, может быть, из-за отсутствия достаточного количества кислорода, оттого что лицо впечаталось прямо в грудную клетку парня, может быть, потому что Чонгук ощущался таким маленьким напротив него, так обволакивал его и прижимался к груди, отчаянно борясь с тем, на что Намджун бы никогда не подумал, что тот был способен. Отлично, притихший Чонгук пыхтел и корчился, как будто мог взорваться.

— Вот так, — выдохнул Намджун в его грудную клетку. Он медленно переместил руки на эти вишнево-красные шорты сзади, сжимая в горсть твёрдую округлую мускулатуру, чуть-чуть откинувшись назад от его бедра. Чонгук брыкнулся вперёд и вернулся в его руку.

— Пожалуйста, — заурчал Чонгук, откидываясь назад, чтобы пососать кончики его пальцев, голос звучал с таким придыханием и до сих пор с какой-то застенчивостью.

Намджун аккуратно прикусил штангу, скользнул рукой по его заднице, пробравшись внутрь и вниз, чтобы мягко погладить гладкую кожу около дырочки, позволил горлу Чонгука опуститься на своих пальцах достаточно глубоко, чтобы собственная рука втиснулась ему в лицо.
— Давай, — сказал Намджун, подталкивая его ближе. Он прижался ладонью к его заднице, пальцы напротив дырки, чтобы стабилизировать те маленькие круги, которые тот выписывал своими бёдрами. — Я знаю, что ты близко.

Чонгук сильно затрясся и попытался дёрнуться назад. Намджун не позволил ему, сдерживая его пыл, буйность и напряжённость, пока тот дрожал и бился изо всех сил.
— Кончай, детка, — выдохнул он. Чонгук выпустил сломленный вздох, и Намджун откинулся назад, как раз вовремя чтобы посмотреть вниз и увидеть на Чонгуковых трусах жемчужинку спермы и вытекающие ниточки, окрашивающие тёмным и разливающиеся в большом влажном пятне.

— Пиздец, — пробормотал Намджун, удерживая Чонгука в руках на одном месте, когда он постучал по мокрому пятну у края жёсткой линии. — Посмотри на себя.

Чонгук позволил ему поразглядывать только на мгновение, бёдра дрожали рядом с ним, пока Намджун нежно игрался. Затем он неуклюже поднялся и торопливо слез с коленей парня, ударившись о его ноги у стола и воспользовался Намджуном в качестве поддержки, вся грация и самообладание, с которыми он обычно себя держал, ушли в остекленелый взгляд в его глазах.

— Ау, твою мать, — выложил Намджун, когда Чонгук засадил острым локтём ему в середину ноги.

— Извини, — отрезал Чонгук, уже стоя на коленях, уже неуверенно дёргая боксеры Намджуна. — Дай мне… Джун!

В растрёпанных чувствах Намджун помог ему стащить боксеры достаточно низко, чтобы высвободить его чудовищно влажный член, уже капающий предэякулятом. Минеты никогда не пронимали Намджуна, вроде того, от чего он мог пребывать в восторге. Со стеклянными глазами Чонгук бросился вперёд, сначала рот, язык наружу и обернуть губы вокруг самого кончика члена Намджуна. Тот подскочил.

— Кук, попридержи коней на секунду, — выдохнул он. Чонгук жалобно немного прохныкал и отшатнулся с ниточкой естественной смазки на своих губах.

Намджун придвинул бёдра поближе к краю дивана, до сих пор немного переводя дыхание. На некотором расстоянии было легче рассмотреть, как Чонгук снова стал самим собой, парнем, который лежал на подоконнике, который готовил ему кофе по утрам и играл для себя на гитаре. «Закусочная Боба» играла тихо на заднем плане, будучи теперь в поле зрения поверх головы Чонгука. В то время как он шарил в поиске пульта, чтобы выключить его, Чонгук глубоко заглотил его со счастливым стоном.

Оральная фиксация. Конечно. Чонгук сосал член, как котёнок бутылочку. Он осел у ног Намджуна, губы натянулись и покраснели, когда он конючил и скулил, как будто ему было в два раза приятнее, чем Намджуну.

По ходу процесса рот Чонгука сжался крепче, стал влажным и горячим, его пальцы обхватили и царапали бёдра Намджуна, волосы прилипли ко лбу, и слюна стекала по подбородку, пока Намджун сидел там и старался не задушить его. Он много раз представлял себе Чонгука между своих ног с округлёнными губами, как будто тот присосался к конфете.

— Что Сокджин подумает? — вымолвил Намджун.

— Он с ума сойдёт из-за дивана, — выдохнул Чонгук, и Намджун не мог не смеяться, до того как застонал, член застрял во влажном вакууме, который не отпускал больше, чем на секунду, ради глотка воздуха. Брови Чонгука изламывались. Его бёдра брыкались. Ошеломлённые, вибрирующие стоны прорывались через глотку, словно он получал от этого в два раза больше, нежели Намджун.

— Такой красивый, — пробормотал Намджун, потому что не мог придумать другого способа сказать спасибо, не будучи странным, выразить трепет и шок от того, что Чонгук на коленях с закрытыми глазами, и от этого талантливого рта, что использовал его в качестве своего леденца.

— Я так быстро кончу.

— Не… — вымолвил Чонгук и заткнул себя, наполнив рот и радостно застонав, словно только что погрузился в горячую ванну, широко раскрыв рот и трудясь.

— Если ты не хочешь, чтобы я кончил, — произнёс Намджун, уже извиваясь на диване, когда жгучая боль удовольствия стягивала всё в нём, — тогда тебе лучше дать мне передохнуть.

— Мм-мм, — провибрировало по члену Намджуна, и тот ахнул.

— Кук, ёбана в рот, как ты нахуй реален? — выдохнул он. Чонгук в ответ сжал бёдра. — Я умру. Ты высасываешь мою душу.

На мгновение Чонгук оторвался, головка Намджунового члена ещё покоилась между его губ, когда он впивался в него взглядом.

— Если ты заставишь меня смеяться, я хуем подавлюсь.

— Прости, прости.

Чонгук, похоже, не заботился о наслаждении Намджуна, не бросал взглядов вверх из-под ресниц, чтобы посмотреть на реакцию Намджуна или набрать какой-либо темп, не пытался взять достаточно глубоко, что доставило бы дискомфорт, просто работал с яростью и никогда не опускал, получая всё удовлетворение от ощущения члена Намджуна во рту.

— Собираюсь кончить.

— Как угодно, но ты поплатишься за это, — прошамкал Чонгук, прежде чем толкнуться до самой кожи Намджуна и сглотнуть вокруг него. Намджун успел схватить его за плечо, чтобы предупредить, запереть и упиваться каждым моментом на грани, прежде чем погрузился и почувствовал, как горячая сперма хлынула внутрь полости Чонгукового рта, окружавшего его.

На мгновение Намджун подумал, что спокойно придёт в себя, поскольку Чонгук замедлился и стал осторожным, обходительно облизывая нижнюю часть его члена, и сглотнул всё белое, возвращаясь, чтобы достать то, что размазал ниже, и Намджун откинулся назад, давая послеоргазменным судорогам прорываться сквозь него одной волной за другой и приготовившись к завершению.

Чонгук не остановился. Когда стимуляция превратилась из изумительной в болезненную, Намджун изогнулся на диване и отпрянул назад. Чонгук последовал за ним, глаза наполовину закрыты и где-то далеко, когда он продолжал мягко сосать, возбуждение было суровым и прекрасным. Намджун корчился и хныкал, думая, что Чонгук может в любой момент понять намёк и отступить, но не хотел, чтобы тот так поступал, он был так рад, что тот этого не сделал.

— Кук, я всё, ох, блять, Кук…

Он схватился за челюсть парня, который замедлился и посмотрел на него, ожидая. Намджун сжал зубы и держал его там. Глаза Чонгука двигались сами по себе и были закрыты, сильные щёки работали над тем, чтобы удержать член Намджуна, пока тот изо всех сил пытался стать мягким. Слёзы катились по щекам Чонгука, сперма под его подбородком, но он наклонил голову к бедру Намджуна и сладостно отсасывал, пока Намджуну не пришло в голову, что его, возможно, разорвало надвое.

Они оставались в таком положении долго, Чонгук бездумно обсасывал, Намджун бредил на диванных подушках, поднимаясь, чтобы перевести дыхание, и медленно моргая в сторону потных волос Чонгука, растянувшихся губ. Удовольствие повернуло за угол от прекрасных пыток до дико хорошего, насыщенности похожей своего рода на ожог, который он хотел слить и который необходимо было увеличить. С тем, что должно по идее длиться более полутора часов, они сидели молча, лишь слышно учащённое дыхание и вылизывающие звуки влажного рта на мокром члене. Намджун уставился в потолок, когда зрелище из округлых черт Чонгука беспощадно трудилось над ним, становилось невыносимо, но он не мог долго оставаться так, не с чем-то таким прекрасным между своих ног, что так и просит, чтобы на него взглянули.

В конце концов, и это заняло очень много времени, Намджун вздрогнул от болезненно интенсивного второго оргазма и всхлипнул, когда Чонгук проглотил его и сосал сильнее, мягко мяукая от нужды.

Намджун вонзил два пальца между губами рядом со своим сверхчувствительным членом и толкнул назад. Чонгук отошёл, глаза ещё были закрыты, тело до сих пор едва ли держалось, красные, потрескавшиеся губы вновь окутали переутомлённые пальцы Намджуна и упорно посасывали.

Он снова отчаянно застонал, рот настойчив, но губы дрожали, руки безжизненно поникли у него на коленях, и Намджун смотрел в изумлении. Он попытался отступить, и Чонгук последовал за ним с огорчённым стоном. Намджун продолжал сидеть там, пальцы во рту Чонгука, измученного, одурманенного и совсем немного потерянного. Он огляделся в поисках силиконового леденца и не увидел его. Пальцам придётся поработать.

В итоге Чонгук замедлил ход, ему требовалось больше времени, чтобы сдать назад и сглотнуть, губы ослабли, а зубы стали небрежными, язык едва двигался. Он на мгновение приоткрыл глаза и снова закрыл их.

— Ты в порядке? — вздохнул Намджун. Гостиная пребывала в ожидании.

— М-м, — застонал Чонгук, наконец, слабо и разбито.

— Можешь… ли—ты… ты—эм уверен, что с тобой всё в порядке?

Чонгук тяжело вздохнул и двинулся, доверившись, что рука Намджуна пойдёт вместе с ним, вслепую вскарабкался на диван на неповоротливых ногах, которые должны были болеть и не гнулись к настоящему времени. Он убедился в том, чтобы пальцы Намджуна оставались на его губах, когда ложился, и утащил Намджуна вниз, устраивая позади себя с явным требованием. Обними меня.

— Чёрт, Кук.

— М-м.

— Собираешься спать?

— Мм-хм.

— Ладно, — сказал Намджун и поцеловал его в затылок. — Ты можешь сначала притащить вверх простыни?

— Мм-мм.

Намджун вздохнул. С угасанием огненного жара весь его пот начал остывать на лёгком ветерке через открытое окно. Он поднял пальцы, и Чонгук прикусил, простонав в знак протеста, последовав за ним и садясь прямо.

— Теперь, когда ты встал, можешь захватить простынь?

Чонгук позволил пальцам покинуть рот, чтобы лишь на миг взглянуть на него сверху, затем схватил их между зубов и натянул простыню на них обоих.

— Спасибо.

— М-м.

Намджун сунул руку под голову парня и дышал ему в плечо, пока тот не заснул, и пальцы Намджуна, наконец, не упали с его губ. Какое-то время он не мог уснуть, сердце всё ещё колотилось, голова до сих пор медленно тонула, как в трясине. Чонгук лежал потный и варёный перед ним, провоняв сексом, сперма, вероятно, некомфортно подсохла в нижнем белье, и они даже не были на свидании. Намджун засмеялся в короткие волосы на затылке Чонгука и заснул.  В тот вечер Сокджин вернулся, когда двое его гостей спали на его собственном диване, оба потные и в крепких объятиях друг друга. После несколько взбешённых возгласов себе под нос, он выдохнул, сказал: «Наконец-то, чёрт возьми», — и начал готовить им ужин.

— В душ, вы оба, — произнёс он, когда те в замешательстве сели прямо, после того как начало играть радио. — Все остальные будут здесь через пятнадцать минут.

Они находились там на протяжении следующего часа и вышли, когда оставшаяся еда ждала их на кухонной столешнице, и все в комнате улюлюкали и вопили. Чонгук лишь фыркнул и схватил свой ужин, но сделал всё принятие пищи немного сложнее, пихая ноги в колени Намджуна и опираясь на его плечо, не заботясь о том, если уронит рис между их руками или потеряет зелёную фасоль в рукаве рубашки Намджуна.

— Ты мелкий поганец, — отозвался Намджун.

— Сопли подбери, — прохрипел Чонгук грубым, как наждачная бумага, голосом. Тэхён захихикал.

— Не смейтесь над этим, — отрезал Юнги. — Через два дня у нас концерт, и ему нужен его голос.

— Извини, — произнёс Намджун.

— Я сам это с собой сотворил, — пробормотал Чонгук. — Не твоя вина.

— Ты идёшь на концерт, верно? — поинтересовался Хосок, слегка толкая по-прежнему резиновые ноги Намджуна пальцем ноги.

— Да, конечно. Всегда.

— Мы достанем тебе пропуск за кулисы. Скажем, что ты другой менеджер.

Менеджер звучало неплохо. Он наклонил голову к Чонгуковой и наблюдал, как другие мальчишки носились по комнате с их обычными, требующими большой энергии проделками, хотя Юнги сидел спокойно напротив него с довольным выражением лица.

— Добро пожаловать в семью, — прорычал он. — Не то, чтобы ты ещё не был её частью, но мы ждали, что из этого получится. Чонгук застолбил тебя ранее.

Чонгук скинул голову Намджуна, когда выпрямился со слабым, возмущённым звуком.

— Никогда не столбил, — сказал он.

— Что ж, ты не прям застолбил, но Сокджин сказал где-то рядом с отправным моментом, что с Намджуном, может быть, забавно трахаться. — Сокджин с негодованием пронзительно крикнул с кухни. Юнги снова повернулся к Намджуну. — И Кук был так встревожен и несчастен по этому поводу, но не сказал почему, поэтому мы решили, что тот претендует.

Чонгук уселся, дав задний ход и смутившись. Намджун фыркнул от смеха и поцеловал того в макушку.

— Отвратно, — выдал Юнги. — Знаешь, какое-то время мы волновались, что ты не вернёшься. Ты казался таким далёким, но мы все хотели, чтобы ты был рядом, ещё до того, как Кук распсиховался.

И подумать только, Намджун начал год, думая, что ему не по чему будет скучать, когда он выпустится. Так или иначе, ему не пришлось бы, он мог бы проводить здесь свои дни с лучшими людьми. Если задуматься, то он почти оставил их в покое.

— Я почти и не возвращался на самом деле, — сказал Намджун. — Полагаю, вы все до пугающего близкие. Не знаю, почему мы раньше не были друзьями, но да. Не мог остаться в стороне. — Он сжал ногу Чонгука.

— Остался из-за меня? — сказал Чонгук через мгновение.

— Ага, ради тебя, — произнёс Намджун, и Чонгук спрятал лицо между плечом Намджуна и диваном на некоторое время.  Лето прошло. Намджун уже давно переехал в комнату Чонгука. Осенью они записали альбом из песен Намджуна в его студии. Они распродали их футболки и забронировали концерт частного характера, который также был распродан.

Иногда Намджун проводил послеобеденное время на полу Чонгуковой репетиционной комнаты, слушая его трубу, и вечера в гараже с Тэ, слушая, как «Швейцарские Рулетики в 4 утра» поют ему от всего сердца.

— Давай отправимся в тур этим летом, — сказал Тэхён. — К тому времени у нас будет новый альбом, верно?

У Намджуна голова Чонгука была на коленях, губы Чонгука обёрнуты вокруг кончиков его пальцев, ноты новой мелодии звенели в глубине его мозга под звуки Сокджина, пиликавшего на гитаре, и машин, проезжавших мимо по улице.

— Определённо, — произнёс он, задумавшись о том, что он может знать, какого это — иметь музу.