Work Text
Платформа выглядит заброшенной и неухоженной: облупившаяся краска на скамье под навесом, выгоревший на солнце пластик, вьюнок цепко захватывает собой все, до чего может дотянуться. Трава проросла даже между рельс. Этим путем давно уже никто не пользуется, но Рэй отчетливо слышит грохот приближающегося состава, а ветер услужливо доносит до него гудки. Рэй вытягивает шею, чтобы лучше все рассмотреть, вглядывается в точку, где путь изгибается и скрывается в сени деревьев.Поезд мягко останавливается, даже звук торможения получается таким тихим, будто боящимся потревожить извечное молчание. Вагон всего один, хотя шума до этого производил немало. Внутри него пусто: похоже, сегодня никому не требуется следовать этому маршруту. Желтой линии на платформе нет, но Рэй как-то умудряется за ней оказаться. Дверь открывается аккурат напротив него, ни до, ни после этого не делают никаких объявлений — наверное, некому. Часов здесь тоже нет, поэтому Рэй сверяется со своими наручными, и по всему получается, что поезд стоит уже минут десять — куда только подевалось время, — и как будто даже не собирается трогаться.Сквозь открытые двери и окна на противоположной стороне хорошо просматривается лес, вдоль которого и проложен путь. Издали кажется, что все деревья срослись между собой, переплелись ветвями, и крона у них одна на всех, густая и тяжелая. Двери притягивают взгляд. Словно что-то подталкивает в спину: иди, иди же. Если бы у Рэя под ногами и впрямь была желтая линия, она бы, верно, превратилась в стрелку, указывающую направление. Рэй прячет руки в карманы брюк. Разве не затем он здесь, чтобы сесть на поезд? И разве этот поезд пришел по пути, по которому больше никто не идет, не затем, чтобы Рэй мог на него сесть?Сделать шаг очень просто. Потом еще один. И еще — пока Рэй не пересекает невидимую грань. Стоит ему оказаться внутри, как дверь закрывается за его спиной. Из динамика, через который обычно передаются все объявления, доносится лишь легкое, едва слышимое шипение статики — такое своеобразное «Добро пожаловать», что никак не может дойти до своего адресата. Поезд трогается бесшумно, Рэй успевает сесть, и потому даже не покачивается. Годы занятий сёги научили его сидеть ровно и неподвижно, что бы ни случилось. Он выбрал место рядом с поручнем по привычке: чтобы быстрее встать и выйти, не пробираясь при этом сквозь толпу, но сегодня от него не требовалось таких предосторожностей.Пейзаж за окном мерно проплывает мимо, не меняется, не перетекает во что-то другое. Лес остается лесом, и минуту-другую Рэй развлекает себя мыслью, что окна на самом деле обклеены какими-нибудь одинаковыми фотообоями, которые и создают видимость внешнего мира, а может, им под силу даже сымитировать движение. Чего только в жизни не бывает, в конце концов.Ехать куда-то, не зная направления и конечной остановки, совсем не пугает. Рэй, привыкший волноваться по мелочам, прислушивается к себе, отстраненно анализирует собственные ощущения, как если бы анализировал кифу. Что-то подсказывает ему: в итоге, он окажется именно там, где должен быть.Никто по-прежнему не объявляет остановок, поэтому замедление поезда застает Рэя врасплох. Он совсем не заметил, как они подъехали к станции с загадочным названием «Т». Как называлась та станция, с которой отправился сам Рэй, он не запомнил или, быть может, забыл. Выходить Рэй не торопится, только, обернувшись, разглядывает знакомую старую, побитую временем платформу, точь-в-точь, как та, на которой он ждал прибытия. Ее как будто вырезали, словно картинку из журнала, и наклеили поверх реальности до того убедительно, что Рэй даже готов поверить в то, что где-то существует две совершенно одинаковые, до последней трещинки в навесе, платформы.Зато человек, который сейчас в одиночестве ожидает прибытия поезда, совсем не похож на Рэя. Он крепкий, загорелый и высокий, гораздо выше большинства его знакомых. На нем спортивная куртка с какой-то надписью, которую не разглядеть вот так сразу, и тем не менее, Рэй уверен, что вблизи тут же ее узнает. Когда он заходит в вагон — в отличие от Рэя, без всяких сомнений, — его лицо кажется хмурым и страшным, и Рэй невольно съеживается в своем уголке. И с этим мрачным человеком ему доведется ехать в пустом вагоне до тех пор, пока не войдет кто-нибудь еще?Но стоит случайному попутчику увидеть Рэя, как его лицо светлеет, разглаживается сердитая складка между бровей. Он садится прямо напротив, широко разведя колени и сложив руки в замок между ними, чуть наклоняется вперед и вглядывается в Рэя так внимательно, что становится неловко. Прежде чем Рэй решается что-то сказать, незнакомец спрашивает:— Вы же Кирияма-сан, да? Тот самый, что стал профессиональным игроком в сёги еще в средней школе? Рэй удивленно моргает. Средняя школа. Так давно это было, и даже неожиданно, что кто-то помимо самого Рэя об этом помнит. Невероятно — чтобы человек, с которым они виделись впервые, вот так легко его узнал. — Это я, — осторожно кивает Рэй. — А вы?..— Меня зовут Такахаши. Такахаши Юске, — улыбается тот, и на щеках его проступают небольшие ямочки. Теперь он совсем не кажется Рэю страшным, и за то, что подобные мысли вообще приходили ему в голову, становится немного стыдно. Возможно, к его годам ему стоило бы научиться лучше понимать других людей, но, похоже, этот навык так и останется для него недоступным. — Скоро игра за титул Мэйдзин?— Верно, — озадаченно отвечает Рэй. Его не назовешь знаменитостью в привычном для всех смысле этого слова: пусть известный в профессиональных кругах, он не снимается в рекламе, а все его редкие появления на ТВ связаны исключительно с сёги. Его, по счастью, никогда не узнают на улицах и не спрашивают автографов. Надпись на куртке незнакомца — название одного из бейсбольных клубов Японской лиги: оно часто встречалось Рэю в газетах, когда он пролистывал спортивную колонку. Благодаря хорошей памяти он всегда запоминал даже такие случайные и ненужные вещи. Этот человек — гораздо известней Рэя, и все-таки узнал его.Раз уж они познакомились, Рэю следует поддержать разговор, но слова, как назло, не идут на ум. Любой вопрос, пусть самый простой, самый невинный, отчего-то кажется очень личным, но и молчание, понимает он вдруг, совершенно не тяготит. Такахаши как будто и не ожидает от него ничего, просто, слегка усмехаясь чему-то своему, смотрит в окно, вид из которого и сейчас, спустя одну остановку и неопределенное количество времени в пути, ничуть не изменился. Даже предзакатное солнце, огромное, насыщенно-оранжевое, не изменило своего положения в небе.— А вы в бейсбол играете? — спрашивает Рэй наконец, когда ему становится комфортно возобновить разговор. Глаза Такахаши, против солнца кажущиеся совсем черными, удивленно округляются. Он и впрямь совсем ничего от Рэя не ждал.— Куртка выдала? — понимающе отвечает он вопросом на вопрос и откидывается на спинку сиденья. — Я питчер, все верно. Вы разбираетесь?— Вовсе нет, — так резко мотает головой Рэй, что на секунду все перед ним сливается в сплошное пятно, а очки едва не съезжают с носа. — Только газеты читаю.— О, — произносит Такахаши и затихает на какое-то время, но выглядит при этом так, словно очень хочет что-то спросить. Рэй и сам не до конца уверен, откуда взялся этот вывод, просто знает: когда Такахаши вот так поджимает губы, значит, он сдерживается, чтобы что-нибудь не сболтнуть. Рэй тщательно обдумывает это открытие, чувствуя на себе его взгляды. Может, Такахаши и старается делать это незаметно, но в ограниченном пространстве, где они друг у друга как на ладони, это сложная задача.— Можно, — говорит Рэй ему прямо в глаза, и руководит им в этом вовсе не логика, это что-то внутри него будто нашептывает, как правильно, ведет за руку. Встреться они с Такахаши раньше лет эдак на семь, даже одно это слово было бы для него непосильным. Некоторые вещи непосильны для него и сейчас: например, расслабленное, не настороженное отношение к незнакомому человеку. Такахаши реагирует именно так, как и любой другой на его месте:— Простите?— Вы ведь хотите задать вопрос. Вот я и говорю: можно.— Тогда спрошу прямо. — Такахаши совсем не колеблется. Разница между ними видна уже хотя бы в том, как они принимают решения. Рэю было бы гораздо проще, проходи вся его жизнь на доске, будь ходом любой его поступок. — Куда вы направляетесь, Кирияма-сан?А и вправду, куда? За всеми разговорами и размышлениями ход поезда почти затерялся, не слышно ни звука, ни вибрации, будто они движутся не по железнодорожному пути, а плывут по волнам жизни среди временного затишья. — Должно быть, туда же, куда и вы. — У Рэя попросту нет ответа прямее.Такахаши вновь улыбается, уже не настолько беспокойный, как раньше. Лучи солнца, все еще предзакатного, огромного, насыщенно-оранжевого, рисуют румянец на его скулах.Он говорит:— Я рад. Может, это странно прозвучит, но я как будто целую жизнь вас знаю.И что-то внутри Рэя отзывается: я тоже.***Рэй встречает Такахаши в кафе случайно: еще не зная его, он уже знает его имя и все о нем. На того взрослого, но смешливого человека, которым Рэй его запомнил, он одновременно похож и не похож. Тот крохотный, ограниченный мир-стеклышко, что привиделся Рэю однажды, был призрачным, но все-таки настоящим, просто еще не случившимся.Этот Такахаши младше, но уже куда выше, чем Рэй. Первое, что он говорит, это:— Простите… Вы же Кирияма-сан, да? Тот самый, что стал профессиональным игроком в сёги еще в средней школе? Рэй хочет сказать ему: «Столько лет прошло, Такахаши», но в это мгновение их года только начинаются. Поэтому Рэй отвечает:— Да, это я. А вы?..