Work Text
Кандрос давит рукой на поясницу, слегка царапает кожу когтями. Скотт рефлекторно вздрагивает, прогибается сильнее. Член от этого властного жеста дергается. У Скотта и так стоит колом, хотя Кандрос еще толком не касается его — трогает внешнюю сторону бедер, сжимая их ладонями, кладет руку на живот, говорит: — Смотри, Скотт, — и шевелит пальцами, привлекая внимание.Скотт прижимается головой к простыням и смотрит: на свой голый живот и когтистую турианскую лапу, поглаживающую тонкую кожу самыми кончиками когтей. Кандрос опирается одной рукой о кровать, склоняется к самому затылку Скотта, хрипло приказывает: — Не смей отвлекаться.Скотт кивает, как может. Шея ноет, поза слишком неудобная, но он замирает, будто кобра перед дудочником, даже моргать боится — и смотрит. Смотрит, как пальцы с крупными острыми когтями тянутся выше, как смыкаются жесткими подушечками на правом соске — прикосновение слишком грубое, даже болезненное, сосок ноет, вспыхивает болью, но это, черт возьми, встряхивает так, что Скотт едва не подает бедрами вперед. Член липнет к животу, головка краснеет. Возбуждение такое сильное, что это почти больно. Скотт коротко стонет, сильнее сжимает в ладонях простынь, и все-таки не выдерживает — тянется к члену рукой. Сжать, провести вверх-вниз, сильно и с оттяжкой, всего пару раз — этого хватит, чтобы кончить. Это кажется почти необходимым, чудится естественной потребностью, поэтому когда Кандрос перехватывает его руку, Скотт издает звук, похожий на хныканье. — Нет, — произносит Кандрос с нажимом. — Сегодня это только мое право.Скотт жмется лбом к горячим простыням, жмурится — так сильно, что под веками вспыхивают красные пятна. — Ка-а-андрос, — тянет он со стоном.Кандрос увлеченно ласкает второй сосок, дышит в затылок, прижимаясь к бедрам. Его паховые пластины шевелятся: бугрятся, вздрагивают. Скотт чувствует это кожей и стонет — на этот раз длинно, на выдохе.— Ка-а-а-а-а....— Попробуй еще раз, — предлагает Кандрос и проводит горячим шершавым языком вдоль шейных позвонков.Скотт вздрагивает от пробежавших мурашек, подается назад, врезаясь бедрами в жесткого турианца, и шепчет:— Тирэн.Кадрос прикусывает его затылок.Его паховые пластины расходятся, появившийся член, горячий и влажный, оказывается между ягодиц Скотта. Легко скользит — видимо, у турианцев есть какая-то естественная смазка. Скотт несколько раз двигает бедрами вперед-назад, и буквально жмурится от удовольствия, когда Кандрос издает глубокий двухтональный рык.А потом он отстраняется, удерживает Скотта за бедра на месте, давит на лопатки, вынуждая лечь грудью на простыни. — Вытяни руки к изголовью, — говорит он тихо и властно. — Держи их так, чтобы я видел.Скотт подчиняется.Кадрос вынуждает его шире расставить ноги, дует на кожу, а затем разводит руками половинки ягодиц в стороны.Скотт сжимается рефлекторно, член стоит так, что кажется, если Кандрос введет хотя бы один палец, Скотт кончит без рук.На самом деле, если Кандрос попробует ввести хотя бы один длинный, дли-и-и-инный, но охренительно когтистый палец, Скотт останется без задницы.Кандрос держит свои пальцы на бедрах Скотта, а потом плотно сжатого кольца мышц касается горячий язык.Скотт вскрикивает.Язык Кандроса — шершавый, длинный, тонкий — м-м-м, юркий — трахает Скотта в зад, извивается в дырке. И это, черт возьми, лучшее чувство, которое Скотт испытывает в Андромеде.Или во всей своей жизни.