Work Text
— Леньк, а Леньк, поросятам дал?! — говорит мать и трясет, трясет Леньку за плечо, дышит чем-то железным, огненным, горьким, неправильным.— Утром дам, дай доспать, — отвечает Ленька. И мать сыплет вдруг такими словами, которые Ленька дома никогда не слышал. Даже от дяди Мити, когда тот пособачился с тетей Шурой. Даже от тети Шуры, когда дядь Митя набрехал всем, что она умерла… Даже от себя самого, после того отцовского письма, после отчаянного решения «Увижу отца — убью», после…— После, дай доспать, пусть поросятам Олька или Людка… — четко говорит Ленька, и наконец-то просыпается. В ушах — то отборное, что Леньке не снилось. Перед глазами — смуглое усталое мужское лицо. Кажется, Пилипенко это… А, нет, он же в Ташкенте, в госпитале. Значит, Михайлов…— «Поросятам», — передразнивает Михайлов. И пахнет от него бензином, тосолом, адовой усталостью, трассой «Кабул-Хайратон». Всем тем, чего во сне нет и не было. За стеклом — горы, горы, горы. На обочине — воткнутый в землю руль. Совсем не похож на тот, что на повороте к их леспромхозу. В тот раз не было его… Ох, ты ж…Ленька трясет головой, лезет за баранку, не слыша, как Михайлов все повторяет «поросятам», «поросятам», на мотив какой-то песни. Тех поросят уж зарезали небось, той же осенью, как Леньку призвали. Вот бы сейчас домой, хоть на минуточку, — поговорить с отцом, узнать, как мать там… Родила уже, нет? Олька обещала, как новый братик или сестренка появится, сразу напишет. В тот же день прям.— «Поросятам»… Деревня… — курлычет Михайлов над Ленькиным ухом. А Ленька не ведется. Деревня так деревня. Хотя на самом деле — поселок леспромхоза. Медвежий угол, глухомань… И вода на озере синяя-синяя, здесь таким синим и небо-то не было никогда. И летят над озером батины голуби, белые, праздничные… Радуются тому, что у Кузякиных прибавление в семействе… Как назвали-то? Людка писала, что мать хочет Александрой, как из фильма про Москву. А че, хорошо же — и не важно, кто там, мальчик или девочка.— Деревня, тебя как звать-то?— Леонид.— А меня Саш…Трещит, ахает, воет что-то перед глазами. Черное и страшное. И Михайлов не договаривает, валится на Леньку, а тот не выпускает руль… Вздрагивает родной КамАЗ. Леонид Васильич Кузякин — потомственный голубятник, в отца пошел. Кузякинские голуби на весь район известны, их даже областное телевидение снимало. И не только потому, что красивее кузякинских нету никого… Все знают, как свадьба, или там выпускной в школе, или еще какой праздник, Леонид Васильич сам придет, принесет своих красавцев, посмотрит, как они прорезают синь, и потом будет долго стоять, опираясь на костыль, а голуби сами к нему на плечо сядут. А он им ответит чего-то на птичьем. А потом спросит на человеческом, но тихо-тихо, чтобы только они и поняли.— Как там Сашка-то? А Витя? А Пилипенко? А этот, из Фрунзе, я забыл, как его зовут… Ты сказал, что я имя забыл, а его помню?Белый праздничный голубь сидит, склонив голову, слушает и кивает.