Work Text
Се Лянь тихо вздыхает, разворачивая один из свертков — старый, но прекрасно сохранившийся, впитавший в себя холод зимнего ветра и запах палочек ладана. Икона, написанная с легким трепетом и чистым сердцем, украшенная весенними цветами и все еще таящая в себе величие когда-то могущественного бога — к такому не решишься прикоснуться, и любой, завидев такую божественную фигуру, тут же опустился бы на колени. Се Лянь смеется, сворачивая свиток обратно.Ветер легко колышет занавески.— Его Высочеству не понравилось? — Хуа Чэн выглядит растрепанным, наверное, только проснулся.Он берет в руки одну из кистей. На пальце красная нить, на лице нежная улыбка; словно защищая от холода обнимает, вручая эту кисть. На бумаге остается безупречно ровная линия.— Ты рисовал меня из памяти.— Я всегда видел только твой образ.Се Лянь оставляет на бумаге еще несколько ничего не значащих линий, наклоняет шею, позволяя Хуа Чэну уткнуться куда-то в плечо.— Ты говорил, что нарисуешь для меня что угодно.— Что угодно.— Каким ты видишь меня сейчас?Хуа Чэн всегда дышит рядом с ним, но сейчас замирает, словно задумавшись о чем-то. От дуновения ветра несколько свечей погасли, оставив после лишь приятный запах. Хуа Чэн выпускает его из объятий, в этой тишине малейший шорох ткани будоражит.— Его Высочество разрешит мне?Огоньки свечей снова загораются.Се Лянь позволяет усадить себя на небольшую софу, зарывается пальцами в его волосы, гладит холодные щеки и легко их целует. На коже Хуа Чэна не должно оставаться никаких следов, но он все равно не позволяет сойти паре красных пятен на груди и царапинам на спине, это бесконечно смущает.Он кончиками пальцев гладит запястья и взбирается выше, под рукава, прежде, чем отпрянуть, чтобы вернуться к столу с кистями.— Гэгэ, садись, как тебе удобно.Для Се Ляня удобна любая благопристойная поза, только сейчас слегка не о благопристойности речь. Он смотрит, как Хуа Чэн затачивает что-то, похожее на уголь, но в полумраке не может понять, что именно.— Раньше у меня не было кистей, чтобы рисовать моего бога, и я использовал это и раскрашивал смесью перетертых цветов, — голос тихий; Се Лянь, решивший немного сменить позу, замирает, наблюдая за тем, как пламя одной из свечей отражается в красной бусине и белой ткани рубахи. — Но сейчас я понимаю, что никакие краски трех миров не достойны твоего лица.— Сань Лан как всегда красноречив.— Тогда я видел в тебе «надежду». Сейчас есть еще кое-что, — Хуа Чэн вытирает руки от черной грязи и подходит ближе. Не сразу решается поправить пару прядей и немного ослабить ткань халата с тихой просьбой. Их сердца бешено стучат, одно случайное прикосновение и два следующих — от невозможности оторваться друг от друга. Он опускается на колени, чтобы поцеловать тонкие лодыжки с маленькими царапинами после прогулки босиком по саду. Се Лянь лишь немного оттягивает пояс, но этого достаточно, чтобы ткань одежды соскользнула, обнажив бедра, покрытые красными пятнами.Слышится тихий вздох.— Я могу?..Се Лянь кивает, позволяя уложить себя на софу и распустить волосы. Они не спадают на плечи мягким шелком, не скрывают совершенно ничего, когда Хуа Чэн легко снимает халат и касается губами ключиц, руками поглаживает спину, шумно вдыхает запах трав, утреннего тумана и благовоний.— Сань Лан, я думал, Князья Демонов не краснеют.Смеется и небрежно накидывает халат обратно на нижнюю половину.— Гэгэ никогда не устанет подшучивать над бедным Сань Ланем?Се Лянь смеется, кто еще над кем подшучивает, но все же накидывает халат чуть выше, чтобы прикрыться, и наблюдает за тем, как быстро на бумаге появляются первые штрихи — гораздо аккуратнее, чем когда дело доходит до каллиграфии. Он хочет прикоснуться к этим шелковым волосам, что чернее обсидиана, прислониться к плечу и наблюдать — возможно, стоит попросить нарисовать пейзаж в следующий раз. Свечи больше не гаснут, но слышно пение музыки ветра над окном.Время идет невыносимо быстро, вот уже закончились четыре палочки ладана, Хуа Чэн заправляет мешающие пряди за ухо, лишь иногда бросая пристальные взгляды — становится не по себе. Они так часто прикасаются друг к другу, и это одно, но когда тебя рассматривают — совсем другое; Се Лянь знает, что его тело совершенно, но все равно иногда, чувствуя слишком пристальный взгляд, становится не по себе.Хуа Чэн бросает взгляд на ногу, не до конца прикрытую халатом — Се Лянь знает, что он думает о том, что мог бы поцеловать ее.— Сань Лан.— Еще немного.И правда немного. Прежде, чем догорает пятая палочка и запах благовоний постепенно становится слабее, Хуа Чэн поднимает голову — закончил. Он помогает Се Ляню подняться и заворачивает в еще несколько одеял, обнимает и трепетно целует, гладя горячие щеки. Они подбираются ближе к окну, не уставая миловаться друг другом, молча переплетают пальцы, прячась за алыми занавесами.— Спасибо.Се Лянь видит то, как он нарисован — видит выражение лица и изящный изгиб шеи, тонкость каждой черты, что таит в себе божественность и величие, и никакие цветы не нужны, чтобы понять, что это за божество, и как сильно оно обожаемо.Это величайшее сокровище — иметь верующего, что видит не только позолоченную статую.