Work Text
Чёрт, ты так скучаешь по сигаретам. Блять, ты по всему скучаешь на самом деле. Кто же думал, что на том свете будет так... однообразно.
Тара с противным чпокающим звуком открывает холодильник.
— Сто пятьдесят четыре, сестренка.
Ты улыбаешься и закрываешь глаза. В этот раз пусть попотеет, решаешь ты.
Первое время ты убегал, пытался спрятаться и даже драться. Бесполезно. Ты смотрел по сторонам, запоминал повороты, искал оружие. Теперь ты знаешь, что на посту медсестер стоит рамка с фотографией Скотта. В комнате отдыха валяется куртка Лиама, которую тот забыл у отчима. А в туалете для персонала в крайней кабинке висит плакат от администрации, призывающий хотя бы не смывать использованные презервативы в унитаз.
Потом, когда обстановка и сам сюжет стали обыденными и привычными, ты начал чувствовать. Пол в коридоре холодный и гладкий как лёд. Штаны слегка маловаты и ты все время делаешь шаг чуть короче, чтобы ткань не натягивалась на заднице. А после того, как Тара вырывает тебе сердце ты даже успеваешь ощутить зияющую пустоту, пока всё не начинается снова.
Когда ты привык к ощущениям, то начал присматриваться к ней — последней неизвестной переменной в этом скучном уравнении. К твоей старшей и мёртвой сестре Таре. Очень злой и очень мёртвой.
У неё всё такой же мягкий голос: она пела в хоре. У неё всё тот же медный цвет волос: она покрасилась в начале выпускного года. У неё всё такие же тёмные манящие глаза: ты тонул в них ещё тогда. Но только теперь ты понимаешь почему.
— Двести шестнадцать, — хрипишь ты, падая на колени.
Ты любил её всем своим маленьким жадным сердцем. Тебе было восемь и ты любил её. Она читала тебе сказки, гуляла с тобой. Возила в школу, ходила с тобой в кино и была на всех твоих бейсбольных матчах. Она была рядом каждый день на протяжении твоей маленькой пустой жизни. И через полгода она собиралась уехать. Ты знаешь, чем бы это закончилось. Она бы не вернулась.
— Двести тридцать три, — твоя голова свисает с поста медсестер, и кровь заливает глаза.
Этот госпиталь такой же как та ночь. Тёмный, застывший воздух. Холодный пол как вода в ручье. И Тара, на которую ты смотришь снова и снова, не отрывая взгляда. Ты представлял себе её лицо все эти годы, стоя на том же мосту. Ты покупал ей белые лилии, хотя она ненавидела их всем сердцем. Каждый раз, забирая букет у флориста, ты чувствуешь как её сердце наполняется яростью в твоей груди. Но каждый раз это белые лилии — непорочность, настоящая любовь и загробная жизнь.
— Двести пятьдесят один, — ты съезжаешь спиной по морозильным камерам морга, собирая все острые углы и ручки.
Когда ты понимаешь это в первый раз, сердце в груди запинается. Сбивается с ритма и начинает трепыхаться как сумасшедшее. Ты улыбаешься, когда она вырывает его. Даже успеваешь провести пальцами по её рёбрам.
— Острые, — говоришь ты вместо привычного счёта. — Они такие острые.
С того раза всё меняется. Ты ждёшь её, ты предвкушаешь. Со временем сам начинаешь охотиться на неё. Главное, поймать со спины.
Её волосы всё ещё пахнут чем-то неуловимо сладким, как в твоём детстве. Местечко между плечом и шеей всё так же заставляет её дрожать: когда ты обнимал её, она всегда смеялась и притворно отпихивала тебя. Но всё остальное неуловимо изменилось, как изменился и ты. Тогда она казалась тебе большой и высокой. Теперь ты понимаешь, что Тара всегда была миниатюрной и тонкой. Теперь ты знаешь, что её грудь идеально ложится в твои ладони. Что ты смог бы накрыть её собой целиком, если бы у тебя была такая возможность.
Она не сдаётся и стоит тебе замешкаться, как всё начинается по новой. Но ты больше не сдаешься.
Стянуть с Тары брюки оказывается той ещё задачей, но тебе удается сделать это с третьей попытки.
Ты крепко обнимаешь её, как всегда со спины, одной рукой приспуская свои штаны. Тебе везёт только в пятый раз.
Ты давно сбился с её кровавого счета, теперь ты считаешь только вздохи. Коллекционируешь стоны. Перебираешь улыбки. Те, что она дарила тебе в детстве. Те, что ты спрятал подальше. Те, что заставляли твоё маленькое жадное сердце сбиваться с ритма и желать невозможного.
Это сердце тоже сбивается с ритма. В самом конце.
Чёрт, ты так скучаешь по сигаретам.
— Один, — говоришь ты, смотря в глаза, что ненавидят тебя так же сильно как и сотни раз до.
Ну и пусть, думаешь ты.
Главное, что вы наконец-то вместе.
Отныне и навсегда.