Work Text
Впервые он целует Итачи поздней ночью засушливого августа. Бледноликая луна-стерва раскрашивает мир в серебряную палитру. Не шумят кукурузные початки, онемели сверчки. Страх, липкий и холодный, он ощущается на коже мерзкой слизью, сдавливает шею мёртвой петлёй — не повод, а причина для необдуманного, но давно зудящего поступка.Итачи тяжело дышит. Руки Саске той проклято-святой ночью предательски теряют ловкость.«Ты не умрёшь», — Саске мысленно нашёптывает слова-заклинания, упирается коленями об обивку заднего сиденья.Итачи тяжело дышит: разорванный бок кровоточит, лихорадка сжигает невидимым огнём, потный лоб и потресканные губы — итог удачной охоты с неудачным финалом. Саске облажался, и теперь его брат серьёзно ранен. Он зашивает бок зубной нитью, для верности обрабатывая рану высокоградусным алкоголем — антисептик и обезболивающее в едином флаконе. Итачи кривится, дышит частыми вдохами, сжимает руками сиденье.Это — его вина. Это — результат малой осечки.Отец вбил в подкорку сознания то, что право на ошибку имеют другие, но никогда — они. Потому что они — негласный щит от порождений тьмы и ночи, а у совершенных вещей не существует изъянов.Страх, такой человеческий и уязвляющий, сковывает движения и лишает былой ловкости в пальцах. Саске видит измученное лицо брата, ощущает ладонями жар.«Это — твоя вина», — нашёптывает страх. Он давит меж лопаток, нагибая и толкая к необдуманному, но жизненно необходимому. У губ Итачи солёно-горький вкус. Мягкие, почти невинные касания — не столько поцелуй, как игра-скольжение по тонкому льду-границе дозволенного.Саске отчётливо помнит, кто такой Итачи. Помнит об общем деле и негласном долге перед гласным человечеством.Саске отчётливо помнит о том, что Итачи — единственный единокровный брат.У губ Итачи вкус запрета и жизни.Свято-проклятой ночью засушливого августа Саске впервые целует брата. Его руки испачканы их общей кровью — кровью, что разделяет и запрещает, что соединяет и сковывает вечной цепью. Саске очень крупно облажался.
Дурак.
***
Холодным и сырым апрелем им руководит ярость.Саске толкает брата на грязную стену заброшенного дома, сжимает за ворот озверевшим псом и кричит:— Дурак!Итачи кривится, но совершенно не сопротивляется.Третий день как небо не знает солнечного света. Третий день как Саске воскрес из мёртвых.— Зачем заключил сделку?! Зачем?!Итачи смотрит с убивающим смирением — всё решено: демон перекрёстка не приемлет возврата.Облака пыли оседают на грязной одежде.Саске бьёт в лицо, не размениваясь на милосердие и родственную близость, — огненная, дикая ярость выжигает в венах кровь. Удар за ударом: скула, шея, плечи… Саске тяжело дышит и останавливается лишь тогда, когда к опьяневшему сознанию подступает очевидная истина: Итачи не даст сдачи — это заведомо проигранная драка.— Сколько?.. — он тяжело дышит. — Сколько тебе… дали?..Итачи вытирает с разбитой губы кровь. В его глазах всё та же непоколебимая уверенность в правильности свершённого поступка.— Год.На спине Саске нет шрама. На спине Саске уже нет шрама — уродливого, длинного, смертельного.Три дня и две ночи как он не был среди живых — мир не изменился, человечество не познало мудрость. Дьявол всё также кроется в деталях и бессмысленном насилии. Саске воскрес на рассвете. Для восставшего из мёртвых у него по-прежнему крепкий удар.У Саске в запасе годы, а у его брата — триста шестьдесят три дня с учётом уходящего. А всё потому, что в глубоко мрачном и совершенно абстрактном месте у их имён и фамилии красная пометка — «persona non grata».Год вместо десяти — подло, но отчасти справедливо: если учесть тот факт, что от их скромной деятельности Ад всё также горяч и лишён демографического кризиса. — Ты не умрёшь… — жаркий шёпот в стенах заброшенного дома. Отчаяние питает злость, и Саске, окунаясь в этот чан с головой, поддается вперёд. Прижимается к брату и не столько целует, как кусает его тёплые губы.Дрожь под рёбрами, дрожь под кожей — Саске целует брата агрессивно и напористо. Сжимает, задирает одежду-помеху, не ласкает, а до красных следов трёт кожу. В его действиях нет летней мягкости и невесомости, ярость — не страх, она как оголённые электрические провода.Саске помнит, кто такой Итачи. Но сдёргивая ремень и опуская собачку на молнии, он обнаруживает, что ему плевать — ярость придаёт сил и безрассудства.В момент, когда тела соединяются, Итачи ласково целует его лоб.Ладони соприкасаются, пыль оседает на влажной коже.Треская, безвозвратно ломаются законы крови.
Дурак.
***
На перекрёстке пахнет пылью и стылой водой.Саске не ощущает страха, в его жилах не кипит ярость.Он стоит в центре верного перекрёстка. Выкопанная, а после присыпанная рыжей землёй яма достаточно глубокая для коробки с личными вещами и достаточно мелкая, чтобы управиться в рекордно короткое время. В правой руке зажат кольт. Левая держит бутылку виски — антисептик и обезболивающее в едином флаконе.Триста шестьдесят три дня после, милые собачки пришли за его братом.Триста шестьдесят два дня они искали, но не находили способа перехитрить тех, кто был взращён и воспитан обманом — юридическая система Ада работает в совершенстве.Милые собачки оставили от тела брата идеальный материал для закрытого гроба. Но никакого гроба не было, потому что Саске в корне не согласен с определёнными событиями. В его руках кольт-адвокат и виски-присяжные — он готов для апелляции в адской судебной системе.Отчаяние нашёптывает, что у демона перекрёстка не много вариантов.Отчаяние нашёптывает, что координаты Врат Ада всё ещё с ним.Саске есть о чём поговорить с Дьяволом.— Ты не умрёшь.
Дурак.