Work Text
У Ральфа есть правила. Правила, позволяющие ему выжить в Доме и обеспечивающие право увидеть Выпуск, до которого осталось меньше месяца. Это своего рода личный Закон, дитя истинного Закона Дома. Истинного Закона — который никто не знает и который целиком только Слепой носит под своими немытыми волосами.Не оставлять второй этаж надолго, не завешивать дверное окошко, не отказывать тем, кто стучит ночью, если это не блажь и не шутка, не гулять без света, не говорить с ними о Наружности, не нарушать дистанцию умов, не вспоминать о чёртовых ночах-без-конца. И многое другое.У него есть правила, как вести себя с некоторыми из них.Их меньше, но они важнее.За последнее время он слишком многому перестал следовать. Ральф опрокидывает в себя стакан чего-то очень крепкого: названия на бутылке он не прочёл, а смотреть сейчас нет сил.Это конец недели, и он устал. Он расстёгивает воротник ненавистной рубашки: пусть она уже не заляпана воском, она всё ещё кричит ему о промахах. Если не о преступлении.Взглянув на жирно поблескивающее дно кружки, он вскакивает, сдирает с себя рубашку и облачается в просторную майку. С облегчением валится обратно на диван.Всё чаще Ральфу кажется, что его провоцируют. Подбивают заорать и полететь наперерез, плюнув на осторожность и сшибая всех по пути. Может быть, его проводит пугающий хохот — и он уже почти верит, что так смеются стены. Он хватается за голову, ловит себя на непривычном нелепом жесте и опускает руки. Берёт волю в кулак — и видение содрогающихся от смеха стен отступает.Только начало вечереть, но из-за низко нависших над землей туч кажется, что уже очень поздно. Время расчехлить старый фонарик для ночных прогулок и запастись блокнотом и ручкой. И чаем, чтобы по-стариковски терпеливо ломать голову над их загадками.Ральф размышляет, почему это сегодня кажется ему таким отвратительным.Он не сильно пьян — пока, вероятно, — но дышать уже совершенно нечем, и он решается: быстро и скупо передвигаясь, спускается на первый. У лестницы вяло курит Слепой, всё ещё цветущий своей дикой, невозможной болезнью, и Ральф останавливается неподалеку, со злостью хрустнув зубами.Похититель, чудовище, садист, чуть ли не насильник — всё это внушает ему Слепой, мгновенно пряча заостренное бледное лицо в тени неряшливо спутанных волос и отступая за перила так красноречиво, что Ральф и под дулом пистолета ни о чем с ним бы не заговорил.Он сбегает оттуда, кипя от ярости.Ворох его личных нарушенных правил. Не трогать их за больное место, не вывозить — упаси Боже — из Дома, не пытать вопросами в духоте Наружной квартиры. Тем более не трогать Слепого, который единственный, пусть убийца и вообще вряд ли человек, может сдерживать этот зверинец. Держать на поводке.Этот зверинец с великим удовольствием выполнит самые гнусные желания, только заикнись. Ральф не будет думать об этой женщине, которая попала под раздачу Дома. Не будет.Он не будет вмешиваться, как бы внутри ни сводило судорогой от желания хорошенько приложить Хозяина Дома мордой о перила. Ральф слишком обессилен. Он не вспоминает Слепого там, в Наружности, не вспоминает быстрые перемены — от испуганного подростка с помертвевшим лицом, цепляющегося за рукава его пиджака, до гадюки, нападающей на него резкими рывками.Он же не хотел вспоминать.Дождь начинается очень странно. Еще на крыльце сжимается от влажного воздуха тонкий железный обруч на лбу. Ральф блуждает между тополей, темных и потряхивающих листьями. Сегодня их больше, чем обычно. Ральф закрывает глаза, припадает спиной к стволу. Глядит в сторону: желтые глаза Дома, из приоткрытого окна-глаза второй сочится развесёлая музыка, кто-то отплясывает; крыльцо, на котором двое жмутся к перилам, курят и целуются. Он нашаривает взглядом гаражи и успокаивается. Да и тополей уже столько, сколько должно быть. И тут начинается дождь, теплый и равнодушный.У гаражей капли весело стучат по кромке асфальта, проросшего жухлой травой, и выбивают из него пыль. Ральф нашаривает в заднем кармане ключ, какое-то время смотрит на свою руку, на которую он забыл натянуть перчатку — и открывает дверь. Здесь сухо, от стен идет жар, от пола — прохлада, и маленькое окно в стене светится ленивым синим и белым от дворового фонаря. При желании Ральф бы мог здесь жить. А еще он мог бы запереть тут Слепого и допрашивать, пока тот не раскололся бы. Но он предпочел увезти его из этого места, потому что гаражи были продолжением Дома. У сегодняшнего Слепого видок был не лучше, чем пару дней назад, когда он еще не вставал с матраса. Ральф слушает барабанящий по жести крыши дождь и рассматривает свою машину. Потом ощупывает скулу, треснувшую кожу. Морщится.И слышит скрежет в замке. Первые секунды не может распознать звук, потому что отчетливо не помнит, закрывал ли дверь. Ключ — на колечке, которое он беспокойно вертит на пальце. Остается только примириться с этим фактом, как и со всем, что будет происходить дальше. Шорох дождя становится громче — Ральф приближается к окну и садится под ним. Замок щелкает — дверь медленно, с сонным скрипом приоткрывается, и внутрь просачивается человек. Из разнообразия не Слепой, от мыслей о котором голова уже лопается, но этот едва ли лучше. Даже хуже.Потому что пришел из дождя.Ральфу хочется спросить, что Стервятник забыл в его гараже, но он прикусывает язык, как только Стервятник смотрит в его сторону. Ну, как сказать — смотрит. Глаза его блуждают по Ральфу, но вряд ли он его видит, слишком много во взгляде тумана. Ральф тут же соображает, что не включил свет, как пришел, и пытается понять, как он вообще смог разглядеть туман в тусклом блеске белков.Даже полный идиот знает, что лунатиков лучше не будить. Так себе Ральф и говорит, занимая привычную позицию наблюдателя.Закуривает осторожно, чтобы избавиться от вязких мыслей — еще ворох нарушенных правил... Не «лезть» в Стервятника — проклятое вино Старика, не удержался от любопытства, словно самому захотелось ощутить удавку, что натирает шею Птичьему Вожаку. Не пересекать черту — слишком глубоководно и темно. Ума хватило только на то, чтобы не потащиться прямо к нему со своим «тебе грозит опасность». Ральф мрачно затягивается. Стервятник блуждает по его гаражу, обходя машину по дуге, от стены до стены, от кривого умывальника у двери до пустых баллонов, наступая на шланги ботинками с острыми носами, настолько чуждый и лишний здесь, что хочется рассмеяться. Трость его давит стружку, на запястье болтается связка ключей, нежным звоном оторачивая шаг. Периодически Стервятник пропадает в сухой темноте, потом выныривает — один раз даже слишком близко, трость едва не прошивает брючину Ральфа, и тот только в самый последний момент сдерживает оклик.Может быть, это отражение того, что делал он сам — закопался в бумажки-слова Старика, в ненужный рассказ о семье — как будто для такого, как Стервятник, это важно! — не устояв перед искушением хоть немного сорвать дымный траур, когти, устрашающие улыбки, янтарную дымку мечтательности с лица. Увидеть за всем этим человека. Как будто мало было ему ночи двухлетней давности. Теперь Стервятник приковылял со второго этажа Дома ради того только, чтобы немного «влезть» в Ральфа — думал, вероятно, что в личном гараже найдется и что-нибудь личное. Ральф усмехается, и Стервятник вдруг замирает, хищно вслушиваясь. Ральф курит. Стук дождя успокаивает Большую Птицу. Он продолжает свое хромоногое движение, похожее на шаманский танец — пусть от шаманства здесь нет ничего, кроме самого Стервятника и, может быть, воспалившегося за последние дни воображения Ральфа. Может быть, всё это происходит в его голове, не на самом деле. Ведь бывает так, чтобы шорох дождя в окно и узкие полосы света, упавшие на пол, родили какое-нибудь наваждение. Да и что ему Стервятник? Помог (опять) — хватит уже.Шаманство обрывается в тот момент, когда Большая Птица протаскивает перед носом его тачки высокий стул и взбирается на него. Он шагах в двух, из-за шороха и дыма Ральфу кажется, что между ними настоящая завеса, та, которую можно прощупать руками. Что-то произойдет, говорит он себе и следит за Стервятником с неослабевающим вниманием. Даже в груди больно оттого, как внимательно он следит.Изжелта-светлые волосы гладко стекают вниз, торчат только нос и подбородок, черная водолазка, серебряный браслет, серьги, поблескивающие сквозь пряди, строгие брюки, ботинки на каблуке. Ральф ловит себя на том, что пялится, хотя что ему еще остается делать — напряжение не пропадает. Встать и заставить Стервятника прийти в себя он пока не может. Дышать трудно из-за охотничьего азарта. От мутного света и сизой завесы дождя и дыма волосы Стервятника кажутся почти белоснежными, как у старика, такие же белые руки медленно поглаживают набалдашник трости. Стервятник дышит, слегка приоткрыв рот — или спит, или вдыхает пыль углов, запах жженной резины, запах бензина и масла. Хороший запах. Ассоциируется с побегом.Стервятник резко откидывается на спинку стула. Сидит ссутулившись, что почти непривычно, углы рта оттягиваются вниз — воспоминание о судороге, не настоящая боль, от настоящей он бы проснулся. Трость с грохотом падает на пол — а он всё сидит, тараща круглые глаза куда-то в свои сны, куда нет хода Ральфу, который может только наблюдать.Стервятник совершенно естественно проходится ладонями по широко расставленным бедрам и, коротко вздохнув (вздрагивает прядь), расстегивает брюки. Ральф почти перестает верить в это представление. Почти. Почти вскакивает и подходит к Стервятнику, чтобы положить руку ему на плечо и без лишних слов указать на дверь.Сделай он это, мог бы и узнать — спит Стервятник на самом деле или... что или, Ральф не додумывает. Он не понимает, зачем. И зачем сейчас.Поэтому может только наблюдать — всё еще его рабочая константа. Под нёбом быстро начинает полыхать, а мысли сплавляются в жаркий ком — человек у него перед носом, шурша тканью и позвякивая браслетами, ласкает себя, дыша при этом так, точно он после опустошения умрет. У Ральфа горит лицо, но оторвать глаз он не может.Стервятнику словно больно, и это можно трактовать лишь как одно — как глухой, однообразный призыв о помощи (механические движения руки по члену, подрагивание волос, помоги-помоги-помоги, он вцепился другой рукой себе в колено, сидит сгорбившись, почти соскальзывает с края стула, и слышно стесненное дыхание). Будь Ральф в любом другом месте, он бы ни за что не поверил в лунатизм, перевел бы происходящее только одним языком. Стервятник содрогается в двух шагах от него, и Ральфу страшно вздохнуть, потому что вспоминается та кошмарная ночь, когда он точно так же молчал, глядя на рыдающего, трясущегося человека. И точно, Стервятник вновь тонко взвывает и вздрагивает. Скручивается, и лица становится не видно совсем. С отвращением вытирает руки платком из кармана. Ральф зол и очень хочет злиться только из-за того, что Стервятник устроил шоу, намеренно или случайно, из обычной физической потребности.Танатос и Эрос. Рука об руку, думает Ральф.Он вообще, черт возьми, не думал, что Стервятника может волновать что-то подобное. Ему легче представить, что это мог бы сделать Слепой... Ральф стискивает сигарету зубами, жмурится, ожидая, когда мутная рябь мыслей успокоится и отступит тошнота от самого себя, и только после этого открывает глаза.Стервятник смотрит на него. Сидит на стуле, выпрямившись, и смотрит на него.Ральфу даже обидно первые несколько секунд — тот не должен был прекращать игру. Должен был удалиться в дымке полусна, а завтра утром в коридоре, пересекшись с Ральфом, бесстрастно оскалиться в приветствии и наверняка получить удовольствие, наблюдая, как тот отводит взгляд. Это же такая игра. Дом с ним играет, выводя из рамок приличия и здравого смысла Слепым, а потом подкидывает Стервятника. Верный способ встряхнуть старину Ральфа.Он всегда был немного особенным, да?.. Почему сейчас он стал «одним из»? Не обманывай себя.— Ты полон сюрпризов, Черный Ральф, — хрипло говорит Стервятник. — Я начал безнадежно отставать.Вот, Ральф. Это игра. Только не с Домом — а куда более личная, со Стервятником.— Ты ничего не боишься, да? — сквозь зубы интересуется Ральф.— Боюсь многого, — тихо отвечает Стервятник.Ждет. И Ральф стал бы сам себе омерзителен, если бы соврал, что ему не хочется подойти. Точно — хотелось. Пока голова плыла, пока следил.Он свихнулся.— Вы сведете меня в могилу, — обессиленно говорит он. — Первая горсть земли — точно твоя.— И последняя.— Это доставляет тебе удовольствие, верно? — спрашивает Ральф.— В какой-то степени да, — оскаливается Стервятник, но глаза у него глухие и мертвые. — Вы видели.— Я видел больше, чем хотел видеть.— Уверены?— Я не извращенец.Так просто, так по-человечески это: убеждать ненормального человека в том, что сам ты здоров. Как же объяснить ему, что есть черта, которую он никогда не перейдёт, даже если по ту сторону ему скажут: да всё в порядке, возьми с протянутой ладони?Как объяснить ему это, если у Ральфа нет уверенности даже в том, что с ним не играют, по капле вытравливая человечность? Разумность, отстраненность, сдержанность, профессионализм?Что же там еще.— А я да, — лыбится Стервятник, и ему тоже хочется заехать промеж глаз. Ральф бы непременно так и сделал, если бы мог подойти.— Я не поведусь на это. Видишь, я сижу на месте. И не собираюсь вставать. Я прошел проверку? — Что он такое несёт? Почему никак не остановится? Почему бы просто не выставить Стервятника вон?Любой из них мог так сделать. И от любого он расценил бы это как издевку, плевок в лицо. От любого, кроме Стервятника.— Проверку? — устало повторяет Стервятник и поднимается со стула, берет трость. Какое-то время покачивается на каблуках, потом как-то несмело (и это раздирает Ральфа на части, хотя он бы скорее дал откусить себе голову, чем признал это) делает шаг к нему. И еще шаг.— Заигрался, — низко шипит Стервятник, как капли на раскаленных камнях. — Перестал отличать правду от того, что ею притворяется. Значит, я был плохим учителем. Жаль.— Будет очень жаль поссориться накануне Выпуска, — Ральф понимает, что защищается. Выставляет старые облезлые когти.— Вы меня шантажируете, — укоризненно качает Стервятник головой. — Очень слабо.— Опять провоцируешь. Очень слабо, — парирует Ральф, когда трость со стуком опускается рядом с его ботинком. Он поднимает лицо, думая о том, сколько раз Стервятник смотрел на него так же — снизу вверх, из кокона и клетки своей боли.— Но я всё еще здесь, — мягко возражает Стервятник. От него веет холодом, и это не его собственный холод. Это как-то связано с тем, что никто к нему не подсаживается, не притрагивается, и даже те, кто мог бы, не наклоняются слишком близко.Он всё еще здесь, потому что Ральф никак не может собраться с мыслями и сказать ему, как поступать не стоит. Он пытается ухватить в памяти выдержки из книг по психологии, и это очень мало помогает.Там ничего нет про людей, которые потеряли половину себя. Что делать с ними, когда они приходят и раздвигают перед тобой ребра, как прутья клетки — с добродушным оскалом говоря «бери»?— Не глупи, иначе пойдешь на выход, — говорит Ральф.— Я не буду. — Стервятник прислоняет несчастную трость к стене и поднимает руки в почти беззащитном жесте — видишь, я веду себя прилично. — Нет необходимости, Черный Ральф.Он проводит призрачными от луны тонкими пальцами по шву своей водолазки и вдруг стягивает ее через голову. Бросает к его ногам. Это хуже пощечины. Потому что в роли соблазнителя Стервятник чудовищен и жалок, совершенно невыносимое зрелище. Он выпутывает ноги из брюк, и движения становятся более медленными и тягучими, не от страсти, которой он не испытывает, а от неловкости.Последними он снимает ботинки из блестящей густо-черной кожи. Он призрачно худ и вытянут в длину, слишком тощий. Темные блестящие капли ногтей на руках и ногах. Желтоватая кожа в мурашках. Ребра, пирсинг в пупке, бледные соски. Пространство между худыми бедрами так резко очерчено, что больно смотреть. Ральфа изнутри трясет от гнева — Стервятник слишком раскрылся перед ним. Опять.Он не просил этого. Он не хотел Стервятника.— И что предлагаешь с этим делать? — он не узнает свой голос.Лучше бы кто угодно. Кто угодно из них. — То, что получается у вас лучше всего, — шелестит Стервятник. Он не краснеет, вряд ли он умеет, напротив, из лица вымыло весь цвет, поблескивают только серьги в ушах, тонкое кольцо в ноздре и янтарные, страшные глаза, подведенные угольной чернотой. — Не останавливайте.— Я тебя всё равно не трону. Чего ты добиваешься?— Вам и не надо. Я всё сделаю сам, — Стервятник вкрадчиво, как тень из сна, опускается у его ног — прямо на границе личного пространства. Это выглядит как театр, как раны наружу, как выворачивание себя наизнанку. Ральф здесь — зритель. Может быть, особенный, единственный и так далее — но только лишь зритель.От того, что он это понимает, сердцу легче не становится. Но он расслабляется, наконец-то увидев, что это нужно Стервятнику не ради того, чтобы свести его с ума или изгадить ему жизнь, не ради него. Он делает это ради себя — и, может быть, отчасти ради того, кого уже нет в живых.Руки передвигаются по брюкам. Он гладит его, как гладил себя, и из Ральфа постепенно уходит напряжение. Он позволяет раздвинуть свои ноги. Стервятник дышит немного неровно.Он подтягивает свое длинное сломанное тело ближе и утыкается щекой в колено Ральфа — почти трогательно. Расстегивает ремень на его брюках, ногти царапают кожу. Ральф слабо рычит, и Стервятник перестает — спускает ширинку и проталкивает ладонь в брюки. С тем же измученным, иссушенным невидимым жаром лицом, обхватывает член Ральфа. Ральф закрывает глаза, Стервятник что-то бормочет, и он снова смотрит.Ральф чувствует горько-влажный запах зелени. Стервятник ласкает его с искаженным лицом. Он жмется к колену Ральфа, касается губами, что жгут насквозь, второй рукой тянется к себе, трогает себя, рвано гладит — и пытается сдержаться, безупречность, вежливость, хороший тон (о чем Ральф вообще думает — об алом зеве рта, о сухом дыхании, о прелых листьях, о том, какие птичьи у него кости, о капле пирсинга на животе, о жаре в его паху). Это продолжается до того, пока Ральфа самого не протаскивает сквозь горячие обручи. Стервятник пытается прикасаться к себе, как будто кто-то еще, пока не сдается и не перекидывает свое угловатое тело на ворох одежды. А голова Ральфа идет кругом: он видит влажные пятна и плавающие листья, видит высокие и тонкие золотистые тени, видит сплетающиеся руки и рты, которые вжимаются друг в друга.Проклятье, это больно.Когда сознание проясняется — никакого ужаса он не испытывает. Только желание ужраться до мертвого сна.Стервятник отползает в темноту и там, дергаясь всем телом, втягивается обратно в одежду — белье, водолазка, брюки.— Дождь закончился, — говорит он еле слышно, словно сейчас грохнется в обморок. — Нам пора, Черный Ральф.Ральф знает, что это «мы» не включает его самого. Поэтому когда Стервятник собирается с силами и уходит, он признает себя проигравшим. Давно, заранее.Ведь это единственная игра, правила которой никогда не будут нарушены.