Work Text
— Мне нужно в твой душ, — говорит Стервятник таким тоном, что Ральф сразу впускает его в кабинет. — Пожалуйста, Р Первый.Потом его рвет над раковиной, и он цепляется за ее стенки длинными пальцами. Волосы он успел стянуть на затылке тонкой резинкой, поэтому они подрагивают изысканно-вялым узлом, и Ральф даже не морщится, наблюдая, как Стервятник расплачивается за эксперименты над самим собой.Всё заглушается водой, стирается, всё становится иным — янтарным или лиловым. Может быть потому, что Стервятник принес с собой не только призыв о помощи, но и роскошный запах уже увядающих цветов, и почти осязаемый вкус травяных настоек, и шорох теплого дождя по дороге к лесу.Монохромные представления о себе, своей работе, своей жизни плавятся в этом золоте и сливаются с этим шелестом. Папа Птиц скидывает одежду, отталкивает ее ногой, и в этой равнодушной откровенности — правда порождений Дома, правда чудовищ, которым плевать на весь другой мир и на то, что в нем принято и не принято.— Холодная, — говорит Стервятник, выкручивая краны под душем. — Впрочем, это неважно.Запоздавшая горячая вода начинает литься чуть позже — и так резко, что на зеркало в один миг точно накидывают молочную вуаль. У Ральфа жжет за воротом, пот течет по спине, но Стервятник не регулирует напор, розовея от почти кипятка куда медленнее, чем должен бы. Он сидит на поддоне, разобранный, и на вопрос, справится ли сам, только задумчиво ведет подбородком. Ральф берется за ручку двери.— Останься здесь, — из-за льющейся воды даже не разобрать, просит он или требует.— Я принесу полотенце.По пути через воспитательские апартаменты, в комнатушке, где он спит и где воняет спиртом, Ральф обращает внимание на висящее на двери зеркало. Руки сами тянутся снять и убрать его от греха подальше.Отмокнув, Стервятник начинает скрести себя длинными когтями, царапая кожу до крови — шею, лопатки, ребра. Ральфу приходится перехватить его руки. На запястьях точно останутся синяки, думает он отстраненно.— Прошу прощения, — разбито шепчет Стервятник. — Перья лезут.Ральф сидит на полу, смотрит на него, пока Стервятнику это не надоедает и он, ломано дотянувшись, не стягивает полотенце с крючка. Обмотавшись, как патриций, осторожно выходит из ванной. Движения его завораживают: Стервятник передвигается и естественно, словно находится у себя дома, и напряженно, словно каждую секунду ждет ножа в спину.— Мой старый добрый друг, — шепчет он, когда видит в проеме открытой двери черный диван, но Ральф аккуратно и настойчиво ведет его в комнатушку для сна. У Птичьего вожака горит лицо и горят глаза, а на губах пляшет непостоянная, призрачная ухмылочка — и то и дело срывается, теряется в густом мраке.В комнате так темно и тихо, что каждый человек вправе разрыдаться от этих темноты и тишины — Стервятник не выдерживает. Руки Ральфа, которые всё еще помнят, и теперь со странного рода досадой осязают трясущуюся узкую грудь и горячие, но сухие глаза. Как будто в этом человеке не осталось воды.Сегодня — тот самый день. Три года. Ральфу странно, что Стервятник на сей раз пришел к нему, а не травится наркотой до полной потери чувствительности, но он только хмуро молчит.Гостя беззвучно колотит на краю его кровати, а Ральф ждет, глядя в окно. Он тоже устал. Он слишком давно боится Выпуска и слишком многое нарушил из того, что нельзя было нарушать, чтобы серьезно удивляться чему-нибудь еще.Стервятник постепенно затихает и выпрямляется под тонким покрывалом, как будто в цепи закованный. Ральф осторожно ложится на другую половину кровати, но через какое-то время не выдерживает молчания и оборачивается. Странно — видеть его ночью рядом с собой. Как будто Большая Птица вообще хоть иногда спит. Как будто он может делать это здесь. Но — вот же его профиль, ласково очерченный оранжевой ночной лампой, и Ральф думает о том, как изогнуто-красива линия его губ, которую из-за выдающихся носа и подбородка мало кто замечает.— Боишься, — бесцветным голосом говорит Стервятник, не поворачивая головы и не моргая. — Я что, сожру тебя, Р Первый?Ральф хмыкает. Он бы не удивился.— Я тоже не знаю, — почти успокаивающе продолжает Стервятник, — почему ты. Мы же не будем обсуждать это прямо сейчас, верно?Ральф незаметно для себя отключается из-за давящей на голову усталости, а когда просыпается вновь, испытывая неясный страх, всё никак не может сообразить, сколько уже времени прошло — вся ночь или только пара часов. Если судить по темноте, до утра пока далеко, но внутренние стрелки онемели, отключились. Ему душно, голова тяжело кружится. Рука Стервятника у него на шее, кольца, которые он не снял, вдавливаются в кожу, и вид у Птицы такой, словно он его сейчас убьет.— Стало стыдно, что пришел? — стесненным шепотом спрашивает Ральф, пока еще может говорить. Думает о ссадинах, что останутся на горле. Стервятник лениво встряхивает распущенными волосами, и что-то звякает в прядях. За окном всё еще идет дождь. Шуршит, как по бумаге или как по дороге.Наверное, именно поэтому он здесь. В подобную ночь тяжело быть одному. Особенно такому, как он.— Я бы хотел, — он бледно скалится и наконец убирает руку,— только я никого раньше не убивал. Не доводилось, видите ли.Светскость тона немало злит — но и веселит тоже, к собственному удивлению.— Это значит именно то, что говоришь? Я думал, ты уйдешь, — говорит Ральф, в темноте пытаясь ухватиться за что-нибудь так, чтобы это не было прочитано, как ненужный намек. — Который час? — И ловит запястье в браслетах.— Час-полтора до рассвета, — Стервятник наклоняется совсем низко, от его губ пахнет горькой зеленью, и это внезапно одурманивает. До ударившей в голову крови. Словно они вместе разжевали листья дамианы.— Скажи, чтобы я ушел, — говорит Стервятник почти в его губы. В подбородок.Дурная провокация. Ральф поневоле обнимает его — горячего оттого, что уже долго лежит в постели. Они просто прижимаются друг к другу, ничего не происходит. Он позволяет Ральфу самому решить.Нельзя будет сказать, что его подтолкнули. Стервятник слишком его уважает, чтобы подарить возможность солгать самому себе.— Знаешь, когда я понял? — спрашивает Стервятник, медленно проводя подбородком по его плечу. — Когда ты вернулся. Что я заполучу это.Я не вещь, мысленно отвечает Ральф. И еще не сдался. Всё, чего он хочет сейчас и когда-либо хотел — его личные проблемы. Пока он не выбрал.Может быть, он сам еще не сдался — но только не его тело. И Ральф после недолгих раздумий позволяет себе. Его даже слегка ошеломляет, что решение принять с руки Стервятника яд, замаскированный под горячую сладость, дается ему так легко. Он берет в руки его лицо, его — напитавшегося жара, размытого и вялого от зелени, которую он успел сегодня сожрать, находит его губы, его рот. Стервятник неожиданно агрессивен. Целует так, словно собирается этим и ограничиться, пока не откидывается назад, когтями утаскивая за собой Ральфа, и не выдыхает хрипло ему в шею. Тощая грудь начинает ходить ходуном под жадными, одурманенными ладонями.— Тебе меня жаль? — гнусным голосом интересуется он. Ральф ведет языком над поясом изношенных, но всё таких же черных джинсов, в которые тот залез после душа — и возвращается к ребрам, ключицам и подмышкам, от которых веет той же горечью, что плавится в голове и во рту.— Тебе... меня... жаль... да? — выдыхает Стервятник и пытается оттолкнуть его. Скалится и отползает на другую часть кровати, растрепанный и горячий, но еще не тронутый по-настоящему. Хороший шанс остановиться.Сдерживая гнев, Ральф тянется к стулу, на котором висит пиджак, — за своими сигаретами. Стервятник расстроенно и зло ежится, но от курева не отказывается.— Если ты притащился за утешением, ты ошибся, — хмуро говорит Ральф. Стервятник мрачно выпускает дым. Он напряжен, и Ральф пытается вспомнить, когда в последний раз имел дело с неопытными. И не помнит, чтобы они тоже были настолько злыми и разбитыми.— Я не представляю, чем вы занимаетесь в Гнезде, и представлять не хочу. Со мной будет не так.— Пусть будет, — быстро отзывается Стервятник, пряча глаза.Сигарета прогорает в его пальцах. Он вдруг улыбается — странной, потусторонней улыбкой. Такой, что мороз дерет кожу — он улыбается не ему, он улыбается другому, кого он видит, а Ральф нет.Будь он чуть меньше уверен в Стервятнике, подумал бы, что тот просто издевается. Ральф тушит сигарету и помогает ему раздеться.Теперь Стервятник молчит, только дышит. Горько всхрипывает, когда Ральф затрагивает собой особенно беззащитное. Он тянется к нему, за ним — никто никогда отчаяннее не просил у него поцелуев, никто никогда не смотрел так тоскливо. Он хочет тоже, но, видимо, гораздо отчетливее, чем Ральф, понимает, что это только тело, а в его кошмарных глазах творится настоящий ад. Туда лучше не глядеть. Иди сюда.Он своей же рукой помогает Ральфу войти. Выдержка его впечатляет: он даже не стонет, только слабо морщится. Захваченный ощущениями Ральф ненадолго замирает — в паре сантиметров от его губ, касаясь носом его носа.— Это больно, — говорит Стервятник. В глазах — мутный янтарь, горячий дым.— Могу перестать.— Не можешь.И Ральф двигается в нем, поначалу плавно — до сонного шелеста раскачивая койку. Стервятника выгибает, он дышит ртом, пытаясь пристроиться так, чтобы было легче. Ральф поддерживает его под узкую спину, пока не передвигает руки под твердые лопатки. Ноги больно давят на плечи.— Расслабься. Будет лучше.Ральфа постепенно целиком утаскивает в монотонное, мучительно-приятное движение, никаких лишних мыслей в голове. И Стервятник подлаживается под темп, обхватывает его шею руками, выдыхая и вздрагивая, когда он толкается особенно глубоко. Они впиваются друг в друга ртами — и всё происходит быстрее, быстрее, быстрее. Впиваются друг в друга, пока еще можно дышать. Пока еще живы. Ральф не контролирует мысли.Он приходит в себя в тот момент, когда уже, слегка отстранившись, трогает губами член Стервятника и гладит тонкую кожу колена. Потом его накрывает. И, отдышавшись, он помогает и Стервятнику дойти до конца. Дождавшись, когда схлынет дрожь, крепко обнимает его и собирает губами испарину со лба.— Спасибо, — шепчет тот. Какое-то время они лежат молча, не расцепляя рук.Пока Стервятника опять не начинает трясти.— Еще, — бормочет он, касаясь горячими губами его плеча, — еще!Ральф с трудом отрывает его от себя, смотрит в исказившееся жалкое и злое лицо.— Что ты употреблял? — спрашивает он. Не у Стервятника — у жара, волнами идущего от его лица. У дрожащих длинных цепких рук. У его острозубых оскальзывающихся улыбочек.Почему его никак не отпустит?— Дай мне еще. Ночь не закончилась, эта ночь еще не закончилась, — разбирает он в шепоте, с которым Стервятник припадает к его шее.С первой вспышкой боли — он кусается, Ральф прекращает это. И садится на кровати.Стервятник, подняв голову, утирает рот и спокойно сообщает:— Ничего, кроме Птичьих слез. Кроме ручьев, которые приносят в ладонях умеющие ходить. Кроме ягод, растущих в темной мокрой траве. Не верите мне?Опять путает обращение, вновь втягивается в привычные рамки. Воспитатель, который заслуживает доверия — даже не так, человек, перед которым есть должок. Но это не повод ложиться под него. Не повод сказать — не оставляй меня, пожалуйста. Ты мне нужен.Больше всего хочется выгнать его. Ральф вообще не психолог и просто свинья. Во рту всё еще этот пряный вкус, тело помнит. Даже сигареты ничего не перебивают. Хорошо бы не пустить его куда-нибудь еще, кроме памяти тела.— Пойдем, — говорит он, помогая ему встать. Стервятник на удивление покорно принимает помощь, шипя, когда приходится опираться на ту самую ногу. Ральф старается, чтобы он не слишком часто это делал.Вдвоем они едва помещаются в узком пространстве между кафельной стеной и высокими краями поддона.— Снова холодная, — шепчет Стервятник и пытается подкрутить краны, ругаясь сквозь зубы. Ральф накрывает его руку.— Тебе полезно, — с усмешкой говорит он. За плечом Стервятника — белая занавеска, вся покрытая каплями воды. Он уже давно чист, гол лицом — но только теперь Ральф, наверное, из-за того, что смотрит почти сквозь воду, видит, какие на самом деле прозрачные и чистые у него глаза. Мокрые ресницы кажутся длиннее, чем на самом деле. Они вынуждены плотно прижиматься друг к другу, и почему-то — Ральф видит, — теперь это лишает Стервятника сил. Словно всё, что можно было, осталось в полутьме, лишь слегка разбавленной ночной лампой.— Я тебя никак не разгадаю, — признается Стервятник, пряча взгляд, но то, что Ральф успевает поймать там, в чистых прозрачных глазах, ему нравится. Он осторожно разворачивает его к себе спиной, и тот немного расслабляется. Ральф выливает ему на голову шампунь и погружает пальцы во влажные скользкие волосы.— Очень просто, — говорит он и с опозданием понимает, что так легче не только Стервятнику, но и ему тоже. Ноздри щекочет терпкий хвойный запах. — Я не беру в свои руки то, что не хочу видеть рядом с собой. Не пытаюсь понять что-то только из какой-то блажи. Я... не ищу то, что мне не нужно.Пена стекает с Большой Птицы — и по рукам и плечам Ральфа тоже. Он утыкается носом в мокрый затылок, ненадолго прикрывает глаза. Стервятник ничего не говорит — и после еще одного урывчатого взгляда Ральф ловит там сонную муть и дымку. Он чуть не покачивается. Ковыляет в спальню, осторожно поглядывая на узкую полоску рассвета где-то там, за густыми деревьями, и не без отвращения надевает старую одежду.Потом они ждут, когда высохнут его волосы, и пьют чай в кабинете. Открытое, освобожденное от занавески окно постепенно светлеет, узоры черных деревьев приобретают схожесть с кружевом поверх бледно-лилового рисунка утреннего неба.Ральф ждет, что ему что-нибудь скажут, но Стервятник в итоге так и уходит, бросив напоследок растерянный, почти пустой взгляд, и часто моргая.Ральф какое-то время стоит у окна, засунув руки в карманы джинсов, пока не слышит ковыляние шагов обратно — дверь открывается, и ему говорят:«Я еще вернусь», — это звучит угрожающе, и Стервятник быстро убирается в коридор, но Ральф не может не улыбнуться.— Конечно, — на асфальте поблескивают лужи, в которых отражается солнце, — ведь я тоже вернулся.