Work Text
На две гинеи здесь можно славно и поесть, и выпить, и девчонку поиметь. Все сразу, а когда так получается, то что.- То - что? - спрашивает Джаред лукаво.Подначивать он умеет, за словом в карман - не про него, заболтает так, что себя не вспомнишь. Джефф смотрит в затылок капитана, где волосы туго собраны в хвост, и упорно молчит: хватит, за сотню раз перевалило уже, наверное, едких шуточек, словечек и прочего дерьма, нахлебался - только дай повод."Только дай тебе повод, щ-щенок!" - возмущенный собственными мыслями бормочет он, накрутив себя.- Джеффри, - голос капитана высок и звонок, слаще звона двойных дублонов. Совсем как его клинок, распарывает тишину вечернюю надвое: хр-рясь. - Джеффри, - повторяет он, оборачиваясь и глядя через плечо, - я все прекрасно слышу. - И Джефф, бедняга, обмирает, не чуя ни ног, ни палубной обшивки под собой. - Но ты все же четче говори, будь любезен, мой друг. Не жуй, словно мочало во рту застряло.Пронесло.Они спускаются по болтающейся лестнице, капитан ловко управляется со шляпой и шпагой, и длинными ногами - самые длинные ноги этого света, так говорят про него (и того, будь уверен, говорит сам капитан и смеется глазами, смеется). Джефф неуклюже хватается за толстые узлы веревки, старательно не смотрит на мягкую, обманчиво спокойную воду внизу, спускается в лодку следом за капитаном и устраивается на корме.Скрипят натужно и печально весла в уключинах, вода шелково плещет и точит, точит борта лодки, а капитан прячет лицо под широченными полями шляпы. Грустит ли он, обдумывает что-то новое и забавное - всегда говорит так "а не сделать ли нам такую забавную штуку" - может, молится или...- Джефф, - доносится глухо из-под шляпы, - ты найдешь себе девочку, сегодня же, не то я лично займусь.Джеффу остается лишь крепче ухватиться за борта и задом вжаться в шлюпочную банку. Капитанские выводы всегда более чем внезапны.- Простите, капитан, сэр?.. - бормочет он почтительно, тщетно пытаясь выдать что-то более осмысленное.Весло скользнуло неудачно, по самой глади, и гребец, матрос по прозвищу Пичуга, тонкоголосый, как девушка, вжимает испуганно голову в плечи.- Считай моим прямым приказом, - звучит краткий ответ с носа лодки. – Или Ричарда привлеку подсобить.Джефф бодро рапортует "слушаюсь, сэр!", строит жуткую, угрожающую гримасу Пичуге и старается вовсе не глядеть в сторону капитана. Даже краем глаза. Пичуга гребет старательно, с чувством даже, широко и вольно, и видно по всему, что ему такая работа в радость. "А ты кем был?" - интересуется заскучавший в молчании Джефф. Пичуга краснеет, не то от быстрого ритма, что взял сразу после оплошки, не то до сих пор стыдится немного своей принадлежности к береговому братству: шея его алеет нежно и округлые, опять же девчоночьи какие-то, щеки. "Торговый флот, - честно отвечает он, выпятив губы трубочкой, подхватывает струйку пота и слизывает тут же. - Я там почти пять лет... А потом..." - он мотает головой, отбрасывая волосы, и никнет совсем. Стыдно было, понимает Джефф, стыд или совести лоскуты, или честь семьи, или какая-то другая хрень. Что бы там ни говорил капитан, а такта не лезть с расспросами дальше у Джеффа наскребается. Он крякает, вроде как заинтересовавшись панорамой приближающегося берега - да было бы там чем интересоваться! - и позволяет себе забыть о Пичуге совсем, словно того и нет, и не было. Да так всерьёз старается, что на самом деле забывает, а потом и вовсе хорошеет на сердце. Земля, затканная зеленым и синим, вечером и морем, выступает выпукло, рывками навстречу, будто сама идет, раскрыв широким объятьем руки, и каждый раз это шарашит его, Джеффа, каждый, черт его дери, такой вот раз, как они оказываются вблизи очередной суши, но в особенности вблизи этой земли. Пора бы и привыкнуть, да нет, сердце царапает, как кость в горле, дышится и легче, и тяжелее, и ноги зудят, отвыкшие от всего, что твердо и не движется, и всякий раз он вспоминает женино "да хранит тебя святой Николай, всех плавающих и путешествующих".Да хранит, правда, пусть хранит! Чем ему ещё заниматься, если справедливо рассудить.Ещё у Джеффа припасен медальон со святым Христофором, на всякий случай, тоже пропасть не даст. Когда в передрягу попадали на суше, он мял его огрубевшими, потерявшими чувствительность пальцами под рубашкой, нащупав по просмоленной нитке, и шептал "ну, сукин сын, старый хрыч, давай работай!" Обижался святой или нет, или ему похер на такое было от какой-то шелупешной земной мелюзги, но работу свою он делал: Джефф шкурку пока умудрялся сохранять поверх костей и требухи, земля держала своего никчемного путешественника.Он даже притоптывает ногой от радости и по многолетней привычке начинает отстукивать ладонью ритм для гребли: сухо, равномерно, полагаясь на собственную долгую и верную память. Пичуга сбивается поначалу, клацнув зубами раздраженно, но никто не осекает его: Джефф делает вид, будто ничего не произошло, а капитан сидит тихо, тень тенью и веет от него ощутимо "не трожь меня". Суровый, молчаливый, ладонью подбородок подпирает. Покачивает рукоять шпаги, пальцами резьбу по эфесу пробегая.Джефф знает своего капитана как облупленного, лет пять с ним таскались, делили и дублоны, и королевский флот на загривке, и призрачные виселицы в крупных портовых городах, как ещё говорят: и сухарь, и пудинг - все было. Когда узнал его, тот мальчишкой совсем был, мотыгой рыхлил землю, обрабатывая ростки сорго, кусты табака. Джефф тогда подумал, что пацан сам от сорго недалеко ушел, длинный и коленки выпирают, с таким ростом и статью ему жрать и жрать, чтобы ветер не снес. Мальчишке внезапно оказалось за двадцать, он пил неразбавленный ром как воду, цедил слова по одному, а то и вовсе отмалчивался, внимательно глядя на собеседника, пока тому такие гляделки костью в горле не замыкали. Он знал до черта сколько всего и вдобавок, обманывая любого своей внешней худосочностью и хрупкой статью, был несгибаем, ловок, с железной хваткой тощих рук. Дрался умно, не теряя головы, но порой становился бешеным, как взметнувшийся высоко и жарко огонь – и вот такому ему, распни хоть поперек, хоть колесуй, но Джефф ни за что бы поперек дорогу не перешел и никому бы не советовал.Почти неубиваем, вот как.Они пили вместе, дрались спина к спине, отсиживались в карцере, жрали сухое говно, когда жрать было нечего совсем, сдирали клейменную кожу одним ножом и знали друг о друге почти все и ничего - ровно столько, сколько надо, как однажды сказал сам капитан. Клянусь печенью хрыча Вильгельма, как ты прав! - воскликнул Джефф. За что и выпили снова.Он умолкает, позволяя Пичуге собраться, и начинает стучать снова, сильнее, четче, теперь уже поторапливая к земле, теплу и выпивке. Пичуга верно ловит жесткий, дробный ритм в два такта, как черта за хвост, и рывками, сильными, правильными выгребает прямо к узкой впадине залива, длинной и вытянутой, подобно бутылочному горлу. В какой-то миг Джеффу, увлекшемуся стуком, чудится легкий смешок, вроде короткого выдоха или фырка. Он бросает быстрый взгляд вперед, за вошедшего во вкус Пичугу: нет, капитан сидит неподвижно, даже эфес перестал поглаживать.Показалось.Никто никогда не знает, о чем думает капитан.Его звали Джаред Тристан Падалеки. Он был совсем юн, тринадцать исполнилось накануне дня святого Иезекииля, когда случилось непоправимое.Он до сих пор видит это каждую ночь. Проклят, что ли? Подумал бы, что проклят, да он не верит в чертовщину - какое там, смешно говорить. Отверил свое, отмолился на всю жизнь вперед.Сказать кратко, как бормотал он однажды на исповеди, стоя босым и едва одетым в темноте на холодном земляном полу: было темно, я спал, а проснулся - на лице теплое, мокрое, и крики, и ещё много огня, и крики, дикие вопли. Про себя он помнил, что спросонья, валясь с кровати на пол, успел подумать в суматохе огня и ползущего гомона: похоже на резаную свинью. Однажды при нем свинью резали, на заднем дворе их дома, подыхая и захлебываясь скорой, жаркой кровью, она визжала похоже. В самом деле одинаково звучало, тут и не поспоришь. Правда, когда он узнал, что кричала его мать - ей распороли живот, чуть не от лобка и до грудной кости - он, он оглох на какое-то время. Горькое горе подкосило, дало под колени предательски и куда-то в беззащитный живот, и Джаред пополз прочь, оглохший, одуревший, не понимая, что происходит, куда бежать, где спрятаться от долгого ужасного резаного крика.Поутру, отмывая лицо от липкого, он понял, взглянув на собственные запачканные ладони, что это была кровь.А потом Джаред Тристан Падалеки стал никем, а потом он стал "эй, Джей", а потом он стал "наклонись-ка, вот так, вот так, возьми, возьми, кому сказал!", а потом он стал... Да кем он только ни был. Быстрый и веселый путь от Джареда Тристана Падалеки, младшего сына эсквайра, до кандидата в висельники любого портового города Вест-Индии он проделал быстро и весело, и с чувством, и на зависть всем легко: голодая, скрываясь, убегая и попадая в такие места и к таким людям, что, право, ад бы замерз, а сатана бы засмущался. Джаред же не смущался ничуть: приходилось выживать, вот он и выживал, не щадя ни своей стыдливости, ни чужой, ничем почти не гнушаясь.Морское путешествие из Саутгемптона в Кингспорт он почти не помнил, как затмение нашло на добрые полгода: стиснутый в клетке среди таких же голодных, вонючих, озлобленных и непомнящих тел, он голодал, огрызался, толкался, когда толкали его, старался поймать глоток спертого, душного воздуха и не захлебнуться дерьмом или едкой, горькой, сраной, в душу мать, этой морской водой, что заливала трюм во время бури. Ему, честно, повезло: корабельный доктор, ничтожная человеческая единица в очках-полумесяцах и кургузом паричке, как-то разглядел его среди смрадного скопища и пожалелОзарение то было или день удачный, или матушка на небесах домолилась до господа нашего, утопив райские кущи в слезах и просьбах, но Джареда подцепили за шкирку и вытолкнули из трюма на свет. Два матроса выволокли его под руки – идти он не мог - и бросили, на палубу. Пахло солью, воздухом и шумом странным, древесным поскрипом - им тоже пахло, - и так ярко, так горячо, и холодно, и свободно, и так хлопал громко тугой, суровый парус, что Джареда со страху и непривычки дважды вывернуло скудной желчью и соплями, прямо, надо сказать, под ноги доктору, и тут же он повалился снопом, в собственную блевоту. Матросы дружно заржали, забавно ведь вышло.Будто кто уши и глаза теплыми ладонями прикрыл – хорошо, что он ничего не слышал.Джаред только годы спустя понял: иначе бы не выжил, не доплыл бы до Кингспорта, какой живучестью ни обладал – его попросту бы смяли или загрызли, или унесла лихорадка, или цинга.От доктора он перешел к капитану.Неплохой и смазливый малый, в меру образованный, без меры тщеславный, тот любил щегольские чулки с монограммой и качественные парики, а ещё хорошеньких мальчиков, как оказалось. Если доктор Стивен Клейн и в самом деле пожалел Джареда, заприметив его среди прочих ссыльных - Джареду исполнилось пятнадцать, ровно в тот день, как "Святой Георг" вышел из Саутгемптона, но выглядел он с натяжкой на двенадцать и даже младше, - то капитан Балтус Ван Крисс исключительно наслаждался видом. Ему нравилось, как Джаред смотрит и как он смотрится, и смотреть на Джареда, худого, высокого, как главная корабельная мачта, ему нравилось больше всего.Стивен Клейн был просто хорошим человеком. В Эксетере у него остались жена и три дочери, и хлеб зарабатывать Стивену приходилось в поте лица и вечной борьбе с христианскими догматами, ибо, во-первых, вера учила его принимать жизнь и смерть равно со смирением, чего он по роду профессии попросту не мог себе позволить, во-вторых, сама жизнь учила его на многое уметь закрывать глаза, чего он тоже не умел. Потому и был обречен жрать черствые сухари, начиненные длинными корабельными червями, и получать по порции грога в честь праздника и пиздюлей - просто так, ежедневно.Джареду накануне торжественной передачи под капитанское крыло он сказал: Прости, мальчик, - кратко и печально. А потом взглянул на него, насторожившегося тотчас же, через свои стеклышки-полумесяцы, что-то понял для себя, на всю последующую жизнь, и прибавил, понизив голос чуть не до шепота: - Прошу простить меня, Джаред, вы ведь..?Вопрос повис в воздухе, Джаред плотно сжал губы и больше ни к чему за обедом не притронулся, сидел, смотрел в одну точку - мог бы запросто дерево взглядом пробурить. У него билось отчаянно, скоро и сильно под челюстью, на худой, длинной шее, а глаза темнели тяжко, гневно.Пятнадцать ему исполнилось три месяца назад, а он и бриться не начинал, тонкокостный, тонкокожий, хрупкий настолько, что смотреть страшно было - казалось, чуть пристальнее глянешь и насмерть перешибешь.Он сказал спокойно Стивену Клейну "будьте здоровы", вежливо поклонился, а про себя решил, что переживет.И - пережил. И Стивена Клейна, и Балтуса Ван Крисса, и большую часть ссыльных, и даже прекрасный "Святой Георг".Прекрасен он был, дубовый и тисовый, с ровной, гладко отутюженной и словно выбритой начисто обшивкой. Мачты высоченные, на изготовку шли только отмеченные королевским тавром сосны – концы рей ловили солнечный блеск и сияли, искрились. Суровое полотнище парусов полнилось ветром. Это не корабль был – сияющий праздник.Отлично, надо признать, он сиял и объятый пламенем: ещё ярче, ещё прекраснее, вспыхнул и прогорел за какие-то мгновения. Совсем как дубовая щепка: пых – и одна вечная память.- Вали к дьяволу, - сказал напутственно Джаред, досмотрев до конца устроенный пожар.Он даже на солнце мог смотреть, почти не щурясь.«Святой Георг» обрел бессмертие почти один в один, как говорилось в священном писании: сражаясь с огненным змием, исчадием зла и порока.Оставалось сказать «аминь» в честь павших. Но Джаред не впадал в религиозное блудословие, если обстоятельства не принуждали.Позже Джаред оставил себе лишь имя. Кличек он не терпел, называть себя сокращенно не позволял, признавал одну лишь власть - свою, но здравые мысли и правильные решения принимал одобрительно, не считая добрый совет покушением на свою власть. Команду он отбирал тщательно, пожалуй, даже с некоторой чрезмерной щепетильностью, а иногда будто кто менял его резко - мог запросто взять первого встречного, едва взглянув на него. Просто потому что тот ему чем вдруг показался. Нюх на людей у него был непревзойденный: шлюхи, переодетые лорды, священники, солдаты и портовый сброд - он отсортировывал одним-двумя взглядами, безошибочно.Женщины. Женщины и капитан - о-оо, это сказки почище каких других баек. Он был счастливчик. Совершенный баловень судьбы, везучий сучий сын, всегда вывертывался, пусть дело скверное и по всему выходит, что не выползти им, а он вывертывался и выводил своих людей, и долго потом смеялся, тихо, почти беззвучно, наводя ужас на команду - мало кто спокойно мог выносить беззвучный, долгий, как пекло в аду, смех капитана. Джефф и тот с лица спадал, отворачивался и опрокидывал в рот ещё порцию рома, отирая губы широченной ладонью. Дожидался, пока капитана попустит.Женщины его любили. А он - лениво перебирал их. Так считал Джефф, штурман бессменный. Капитан наш, сэр, он как кот: не зовешь - притащится, а как начнешь приманивать - упрется и ни в какую. Канонир Гейби, парень горячий и тугой на одно ухо, вечно спорил, что просто-напросто капитан влюблен, но барышня, разумеется, слишком знатна и надменна, и все дела, и не может ведь она, и он вот тоже, и они оба, как получается... Херня у тебя получается, спокойно вворачивал свое Джефф, пока они кидали кости перед вечерней вахтой, капитан любит одну телку, но та и впрямь - королева. У канонира глаза стали размером с жерла его пушек, выставленных рылами в порта. Он резко потупел лицом и охрипшим голосом спросил нетерпеливо: Да ну, а кто такая? Джефф, оттягивая время ради престижа собственного, вертел долго кости в ладони, стукая друг о дружку, а сам искоса поглядывал. Ну как же, старина, произнес он многозначительно и с паузами, неужели сам не скумекаешь, а? Жалкое зрелище: взрослый мужик и не дурак, а уши развесил чуть не до колен. Гейб смотрел круглыми, блестящими, как два озера, глазами и едва не помирал от любопытства, его правда – капитан для всей команды и не только был сущая загадка, а в отношении амурных связей и всего такого – тайна, запертая дверь, там святой Петр с его ключами и постной рожей рядом не стоял. Так что понять, почему парня столь сильно повело, можно. Ладно, милостиво пробасил Джефф спустя некоторое время, скажу, но это секрет. Канонир двинул задом по скамье, приваливаясь ближе, как под поцелуй подставлялся. От него несло потом, ромом и чем-то сухим и солоноватым, пороховой гарью - кажется, можно прикуривать, чиркнув щепой о вечно небритую шёку. Ладно, ладно, ворчливо отпихивал приятеля Джефф, мы с тобой тут не женихаемся вроде, отъедь-ка малость. А как тот послушно отодвигался, оставляя вытянутой натужно шею, говорил, понизив заговорщицки голос до громкого, нарочито злодейского шепота: Королева, говорю тебе, истинный крест, и зовут её... Услышав имя, канонир вылупился немо, моргнул, раз-два, сжал звонко челюсти и грохнул что было сил кулаком в стол. Звякнули кружки, задребезжали тонко, заполошно бутылки, а канонир уже орал грязные слова, рвал и метал, и клялся вспороть живот, и чтоб тебя акулы сожрали, и чтобы флаг тебе британский в зад, и чтобы болтался ты в петле, сучий висельник. Джефф тихонько себе смеялся, наслаждаясь видом беснующегося товарища, не боясь ни капли, а как тот иссяк словесно и идейно, скинул кости. Отличный бросок, похвалил он сам себя, даже здесь не в накладе. На Гейба, проигравшегося вчистую, больно смотреть было.Хозяйка улыбнулась Джеффу широко и обещающе от стойки и принесла ещё рома, отеревшись весьма значительно бедром о его спину....И звали её "Калипсо". Очень мало кто, кроме капитана знал, почему именно "Калипсо", и ещё меньше было тех, кто знал, кто такая Калипсо вообще.Джефф спросил как-то:- Джаред, почему?Они сидели у заткнутого куском парусины окна в какой-то гнилой таверне одного из Виргинских островков. Верджин-Года, оттяпанный Британией у испанцев, крохотный ничего себе кусок суши. Здесь была удобная бухта, неплохое бухло и люди с мудрым пониманием, что порой лучше брать деньги и помалкивать, предаваясь благим мыслям на досуге, чем голосить без дела и сидеть нищими в куче дерьма.Вне корабля и в отсутствие команды Джефф называл капитана по-старому, как повелось с Ямайки: на "ты" и "Джаред". Тот был не прочь, а порой Джеффу казалось, что даже нравилось ему подобная фамильярность, грела чем-то.Джаред отпил ром маленькими глотками, вникая во вкус, жгучий и резкий, как сраное карибское солнце в полный штиль. Выпил он уже довольно много, но был трезв, как стеклышко, как погожий майский день, и понимал безусловно все.- Потому что, - ответил он после долгой ромовой паузы. - Потому что, друг мой, Джеффри, это судьба.Опрокинул оплетенную бутылку, подхватывая её узкую горловинку самым краем стакана ловко. Ром булькнул, полился тоненько по мутной стенке. Джефф отметил про себя: капитан решил напиться.- Это судьба, - повторил Джаред, следя, как слезится ром в стакан. – Кому-то скитаться, а кому-то ждать. – Он рассмеялся внезапно своим жутковатым беззвучным смешком: - Такая скверная сучка, всегда подставит ногу, сколько ни подстилай соломки.И думай как хочешь.А хочешь - можешь и не думать, ему, Джареду, все равно. Он вроде бриза: и теплый, и ласковый, и такой весь благоуханный, а никого не греет, ласкаться не думает, и дела ему ни до кого нет.Вместо столов - высоченные бочки, прикрытые парусиной, окна пробиты в толстых бревенчатых стенах, грубо и узко, света не хватает даже днем. Два окна прикрыты парусиной, два – чуть не полностью загорожены ставнями. Да и понятно оно: ходят сюда не за видом красивым, а за бухлом, шлюхами и толковым разговором с нужными людьми.Вот про толковые разговоры, если пришлось.- Парень, - окликнул Джефф парнишку-служку, заметив безошибочно, что капитан заскучал над пустой посудой. - А ну плесни ещё.Служка подлетел быстро, оценил с наскока, кто посетители и чего хотят, наклонил взлохмаченную голову к плечу, запоминая, и унесся обратно.Джаред оторвался от созерцания пустой бутылки – тем более, что ловкий парень утащил её, – и уставился вслед мелькнувшей рубахе. Взгляд его был тяжел, почти злобен.Ударил себя по губам пальцем, раз-другой. Джефф отвел глаза: не мог позволить себе видеть слабости капитана, даже когда случалась возможность.Таверна числилась за неким Эфроимом Кабсом. Названия не имела, все, кто надо, знал её как таверну Эфа или таверну на берегу, или Эфрову клешню, последнее имечко прилепилось из-за длинного, бестолкового сарая, примыкавшего стенкой аккурат к таверне. Выглядело потешно, точь-в-точь крабья клешня.Что за хрен с горы? - поинтересовался Ричард, второй помощник капитана. Подозрительный ко всему на свете, он мог запросто с ума свести кого угодно своей назойливой и тихой подозрительностью. Не хрен с горы, - ответил ровным голосом Джаред, гася Ричардово беспокойство, - бывший боцман Элла Сика, решил, что море таких, как он не держит, а земля – ничего, поморщится малость, но сдюжит, вот и осел, где потеплее, навозный жук.Джефф чуть челюсть не отвесил до палубы: вот и вся тебе тайна, кто бы подумать мог. Джаред, который будто и не смотрел на него, а правил что-то в лоциях, коротко бросил: - Джеффри, позови Гэррета, если уж рот открыл, будь добр.Даже Ричард и тот не сдержался от улыбки.Надо сказать, Джаред откопал самого Ричарда где-то вблизи Маракайбо, перехватив испанский бриг. Пользуясь негласным правилом "бери, когда можешь", капитан брига каперствывал понемногу, перебиваясь такелажным плаваньем вблизи заведомо испанских берегов, как щитом ими прикрывался. Пока не наткнулся на "Калипсо", которой сам черт не брат и Испания не суверен.То был бесславный закат едва забрезжившей карьеры бравого капитана Де Фуэрте.Ричард числился в военнопленных, взятых с борта брига на "Калипсо". Бывший офицер флота Британии, выпоротый до мяса, тощий и злой, как сухой хворост, он выжил и выживал, и выживал будто бы наперекор всем и всему. Что ты будешь делать с ним! - как-то проговорился Джаред, заполняя судовой журнал кропотливым, убористым почерком. - Хоть под кильсон его положи, хоть дверью защеми - ничего не сделается.Стоило понимать эту фразу как выражение восхищения или напротив, Джефф не понял. Потому и промолчал. А капитану его ответ на самом деле был совершенно не нужен: он-то всегда знал, что говорит и зачем, а если незачем - тогда молчал. Все просто.Эфроим Кабс держал таверну в десяти милях от Cпэниш Тауна, на самом побережье, где Атлантика лизала берег, толкала его то упрямо, то мягонько, трепала лохматую зелень высоченных пальм и выматывала всякое терпенье человеческое своими затяжными, бурными штормами.Кабс был мрачен, неразговорчив, держался особняком от прочих жителей побережья. О нем ходили легенды не легенды, страшные побасенки, если точнее говорить. Джефф так вообще долгое время считал его немым, да потому что старик упорно отмалчивался, предоставляя общаться с кем-то другим, своим помощников вроде. Впрочем, немым он не был, а так - малость не в себе, с головой не дружил. Или искусно притворялся: деньги-то складывать и вычитать здорово умел, для дырявого котелка. Неплохо он уживался и с местными властями – сидел чуть не под носом генерал-губернатора британского, а тот и рылом не вел, - и не только, а потому в его дыре всегда можно было разжиться охуенно прекрасным ромом, портвейном и грогом. Кому что душу грело. Глинтвейн он варил также замечательный и прекрасный табак, с добавлением чего-то, душистого, пряного, секрет которого выведать не пробовал разве что ленивый, немой или тупой. Но сколько ни подкатывал Джефф и прочие любопытствующие, Эф не кололся, молчал как пень, лупил выкаченными глазами, удивительно белыми и ясными на будто закопченном дочерна лице. Выкатит, бывало, вот так глаза, устрашающе – бельма проклятые, смотрит, не сморгнет ни разу, пожует губу безгласо и попятится обратно, в свою конуру за стойку. Все взятки с него гладки.Помощники у него менялись часто. Вот пять лет Джефф и Джаред катаются по Карибам, мечет их из стороны в сторону, от Кубы до Гаити, от Виргин до Гватемалы, а Верджин-Года всякий раз принимает их, чуть равнодушно и будто, дьявол, не ждала, и нахрен они ей не сдались, и катили бы куда подальше, хоть к морскому черту на рога. Самый шлюхистый приемчик из всех, цену себе набить. Но у Джеффа всякий раз с сердцем не лады, когда он видит издалека едва размытое в сини и серой пленке горизонта - зеленоватое, зубчатое, проступающее смазанной кляксой в лазури Атлантики. Место как самый настоящий дом.Капитан обычно промокает песком очередную страницу в своем судовом журнале, который ведет истово и постоянно - лучше бы, право, он молился так во спасение своей сраной души - и выходит из каюты, поднимается на квартедек, смотрит в трубу, молча, прикусывая губы. Пусть вида не подает, скрытный сукин выродок, а рад до смерти, тянет его туда, жуть как тянет. Порой Джефф задумывается: а почему, а есть ли ещё какая причина, кроме того, что это земля, твердая, надежная земля… Но сразу обрывает себя, повертываясь неловко в гамаке – снова руку отлежал. О капитане разное-всякое думать больше положенного – запросто кукукнешься, оно ему, Джеффу, надо?За пять лет в таверне Эфа Кабса сменилось более двух дюжин помощников.- Что он с ними делает? - спросил однажды Ричард.Он всегда все примечал. После порки и засолки шрамы на спине остались, долгие такие, выпуклые и мясные. К дьяволу! Джеффа чуть самого не вывернуло, как щенка малого, когда он впервые увидел Ричарда Си, волоком тащимого Джаредом, - это и не человек был, так, ошметки рваного мяса и бормочежа. А чего только Джефф не перевидал за свою жизнь. «Гнилое дело, капитан, лучше бы ты оставил его», - с сомнением начал он было, но Джаред так посмотрел на него, что оставшиеся слова Джеффу пришлось проглотить обратно и не подавиться. А не получилось бы, так, честное-благородное, он бы бегом до крюс-марса добрался и орал бы там, вволю, всем ветрам.Ричард выкарабкался на ругани, проклятьях и выкрошенных зубах, скрежетал так, стискивая челюсти, что хуякс был сразу двум резцам. Шепелявил потом, но не так чтобы сильно.Вот и озирался с тех пор, помня о спине и засолке.Джаред, пивший грог для разнообразия, молча смотрел в стол. Чего он там не видел, спрашивается: заляпанное дерево и огарок свечи плавает в озерце растопленного воска. Грог пах корицей и кайенским перцем. Выглядел капитан, даже на снисходительный взгляд Джеффа, хреново. Не далее, как два дня назад они встретились с испанским галионом с шестьюдесятью пушками на борту и чуть было не отдали душу дьяволу, все скопом. Только Джареда не зря звали Счастливчиком - конечно, когда он сам не слышал: "Калипсо" находилась более полугода в плавании, дно сильно обросло, тормозя скорость, они отбились от основной части эскадры во время шторма, тогда же снесло и половину фок-мачты и оборвало топсель и кливер, силы были явно не равны и все не в пользу Джаредова судна. Расходиться было поздно и некуда, ни одного плевого островка поблизости. Джаред, бледно-зеленоватый, как водяной черт, внимательно смотрел в сторону галиона, почти прирос глазом к трубе. «Будем биться, капитан?» - осмелился осторожно спросить Джефф. Он закладывал курс по ветру, а дальше надо что-то решать. Ричард стоял рядом, держась за ванты, молчал, только кусал губы и тонко-тонко втягивал воздух, трепеща ноздрями, что означало: время вам сдохнуть, испанские собаки. Джаред с треском сложил трубу, глянул вниз, в темное нутро подпалубное, где вовсю шла работа: бегали матросы, колотя голыми пятками о деревянный настил, порыкивал гулко Гейб, грохали, отъезжая, пушки.«Будем, - кратко сказал он. – На сближение, взять рифы, и пусть готовятся к абордажу, а сначала – Гейб, Гейб, слышишь меня?» - зычно крикнул он в черную подпалубную пасть.Это было славно. Хороший бой.Гэйби бил точно, салютовал испанцам так, что закладывало и уши, и сердце останавливалось на миг, и ангелы, наверное, плакали где-нибудь там высоко, что хрустальные их псалмы не достигают ушей господа – вот так славно командовал Гейби. Уже вторым залпом угодило прямиком в носовую часть галиона, крюйт-камеры - повезло, что не в пороховой склад, рядом. Абордаж завершил дело. "Чистая работа", - сказал Джаред, стоя на разбитой галерее "Святой Инес". Кираса его погнулась к черту, по виску лило ярким, алым простегнышем, и лицо уже было не бледно-зеленым, а пепельным. Джефф стоял рядом, только подоспел отрапортоваться. Он замер, споткнувшись о невидимую преграду, вроде как только сейчас и сообразил, когда увидел яркий, чистый и пронзительный след крови - на щеке, шее: капитан наш смертен, наш чудо-мальчик Джаред-сожри-мою-печень-морской-дед, он тоже из плоти и костей, и крови, и смертен, как мы все. Не помня себя от таких внезапных и несвоевременных мыслей и суеверного ужаса, Джефф ответить сумел лишь: "Так точно, капитан, сэр. Корабль наш, команда и капитан - на шканцах. Перегружаем добычу."Джаред кивнул: «Ты молодец, старина», - и досадливо отер текущую кровь со щеки.Только сильнее размазал."Святую Инес" пришлось отцепить от «Калипсо» и отдать воде - тащить и чинить не представлялось возможным, слишком глубокая пробоина, судно кренилось сильнее и сильнее с каждым часом. Уцелевшим испанцам выдали бочонок воды, вяленого мяса и, спустив в шлюпки, предоставили свободу плыть куда заблагорассудится.Сами рванули в сторону Верджин-Года.Где теперь Джаред тянул свой грог, лечил свои раны - ему крепко досталось, сильное ранение в бедро, плечо и голову. Напиваясь, он делался мрачным и не любил, когда к нему кто-то лез.Ричард не унимался.- Три года, - говорил он взвинченно, голос звучал высоко, резкий, со все ещё явным горловым шотландским выговором. - Три дьяволовых года, а в этой дыре помощники меняются чаще, чем у меня платки носовые рвутся. Что он с ними делает, этот, как его...Джефф хотел уже вмешаться, чтобы тот не накрутился до бучи, когда Джаред выплыл из сонно-похмельного своего далека, пыхнул пьяно и цепко взглядом быстрым в сторону мелькнувшего паренька - тот шмыгнул за стойку, вроде его тут и не было, - и с ленцой выдал Ричарду порцию драгоценного внимания:- Его зовут Эфраим, - отпил снова глубокий, полный глоток, отер губы пальцем. – Эф-ра-им Кабс, - чуть не по слогам произнес, - а помощников своих, полагаю, он жрет. По ночам, с костями.Ричард поперхнулся заказанным ромом, но больше ни слова сказать не посмел. Джаред приподнялся из-за самодельного стола, двинул тяжелый табурет ногой куда подальше и направился в сторону стойки. Джефф незаметно, краем глаза следил за ним, вертя заляпанный стакан между ладоней: капитан всегда и во всем знал меру, в том числе и в выпивке. Но последние, сколько-сколько, прикинул про себя Джефф, считая быстро - года три - он как будто заелся на чем-то. Все внешне было хорошо, и везение шло с ним, и удача задирала перед ним по одному лишь его взгляду свой пышный подол и старалась, сучка, крутила сладкой попкой, стараясь понравиться, да так, что у кого другого стояк пожизненный организуется, а Джаред словно и не ценил, словно считал, что так и быть должно, не иначе. Он оставался прежним, тем осторожным, по-лисьи чутким и хитрым маленьким, тонконогим и длиннопалым малым с плантаций сукина сына Эшера: не лез на рожон, тщательно отбирал команду, выбраковывая тех, в ком хоть на йоту начинал сомневаться, брался за любые совершенно головокружительные авантюры и побеждал, мать его, побеждал во всем. Но что-то в нем как сломалось, где-то, непонятно где и когда, изменилось, не резко и сразу - Джефф бы заметил обязательно, а словно схрупало изнутри, невидимое, сраный надлом, который не погладишь, не починишь, не обмажешь дерьмом и парусиной (они и такое делали однажды) на худой конец, чтобы продержаться до базы, где починить можно. Вытащить на стапеля, как вот славную любимую крошку «Калипсо», и откренговать.Что-то случилось, думал Джефф, кося глазом в сторону капитана - тот завис у стойки, высокий, темный в темной, душной, гаденькой комнатенке, куда он заходит, наклонившись, не то притолоку головой снесет. Из задней комнаты выбежал парнишка, тот самый, что помощником Эфа батрачил почти второй год подряд, чудеса да и только, как ужиться сумел. Навскидку - лет двадцати-двадцати двух, тоже высокий и статный, красивый картиночно. Не у любой девки такие глаза и губы увидишь. Служка рванул было к разбуянившимся матросам, такой же голи перекатной, как все прочие, но тут не то Джареда увидел, не то Джаред сам его и позвал, правда тихо, никому не слышно, но он замер и зыркнул в его сторону своими кошачьими глазищами.Что-то случилось, думал Джефф, и щемило, щемило противно, слабо в груди, что-то случилось. От рома ещё гаже сделалось. Ричард снова заелся по какому-то пустячному поводу, сдвинул прямые, широченные брови, собрал узкие губы клювом и нахохлился, подозревая, как пить, даже свечной огарок в том, что, сука, замышляет чего недоброе.Джаред что-то неслышно говорил пареньку, а тот, стоя на расстоянии вытянутой руки - они почти рост в рост оба были - слушал. И смотрел при этом прямо в лицо капитану. Прямо. В лицо. Капитану. В глаза, так и понял Джефф. Джаред говорил недолго, сам смотрел прямо, но он всегда собеседнику в глаза смотрит, а вот то, что паренек, шваль перекатная и приблудная, смеет так открыто в ответ таращиться – это уже вопрос....Или - кто-то, подумал Джефф.Вот тут ему по-настоящему плохо стало, и он решил напиться в дрянь.Что бы там ни говорил всезнающий Джаред – капитан Джаред Падалеки, - а Эфа звали не «Эфраим», а Эфроим. Эфроим Кабс. Господь так и положил: звать сию тварь никчемную Эфом Кабсом, быть такому и точка. Джефф много чего и сам знает, не дурак: что Эф – еврей, совершеннейший еврей, свинины не ест никогда, и родители его евреи, гранадские, как их там в стенку не закатали живьем – чистое везенье. И Эф, само собой, тоже еврей. И зовут его Эфроим Кабс, был он боцманом на фрегате «Молния», плавал с Эллом Сиком, Бешеным Элли, тем ещё чокнутым. Джефф встречался, видел мельком прославленного Элли, столкнулись не то на Тортуге – где все обычно и сталкиваются, сбывая награбленное, толкая все под крылышко губернатора, - либо в Нассау, пока Вудс Роджерс там не разобрался с береговым их братом. Элли Бешеный и впрямь был бешеный, ражий детина, из тех, что поперек себя шире, с плоским лицом и бельмом вместо правого глаза. Орал так, что в британском парламенте, вероятно, окна вышибало, и обожал загонять фитили под ногти, прямо трясся весь от радости, чуть не подпрыгивать начинал. Его поймали и вздернули прошлой весной, в Порт-Ройяле, а сдала его под петлю собственная же команда. Ха, думает сонно и пьяно Джефф, а вот старина Эф вовремя сделал ноги. Почуял небось, чем и откуда тянет. Теперь все больше помалкивает, умный наш Эф, а все потому, что молчание - золото. И серебро. И прочие блестящие цацки. По выгодному курсу.- Эф-роим, - бормочет он по слогам, на каждую ступень лестницы приходится по слогу, и Джефф считает подобное совпадение просто чудесным. – Эф-ро-им, - бормочет он, забираясь вверх, на второй этаж. – Эф-ро-им Ка-а-а-бс.Конец лестницы. Уф.А ты, капитан всезнайка, выкуси. Я добрался, и я выше.Джефф тащится по узкому коридору. Похоже на капитанову подзорную трубу: гладкие стены, еле плечи помещаются, и темно. Только ещё здорово гнилью пахнет. Здесь шлюхи трахают желающих и соскучившихся, охочущих до женской плоти, вот как. Блуд и отсос, и вытереть рот, спрятать член в штаны, оттереть пальцы, поймать скверную немочь – а как не поймать, когда шлюхи одни и те же на всех, кому приспичит? Джефф всякий раз поминает жену и готов и плакать, и ругаться страшными словами, чтобы небо закоптилось. За хлипкой дверью стонет кто-то высоко и отрывисто. О-о-о! – вот так, словно четки горлом перебирает. Джефф движется дальше, но стонется так славно, так отчаянно щедро, и горячо становится от слышимого живого голоса. Пусть это дешевая ебаная шлюха, которую дерут во все дырки, но Джеффу наплевать: у него встает, и он пьян, и он поворачивается вокруг себя в узком коридоре и тащится, цепляя пальцами стену, чтобы не свалиться рылом в пол, обратно. В поисках нужной двери толкается в пару других, бормочет бессвязно «пр-стите», цепляет стену негнущимися пальцами и ползет дальше, на голос, а тот все выпевает, и выпевает, и дразнит, и члену ещё теснее, горячо-горячо, сладко-сладко. Джефф толкает дверь, распахивает её настежь и – Оо-оо-о… поется оттуда, и А-а-х!И, замерев, с рукой влажной на текущем, твердом члене, Джефф видит: все так и есть, дешевая ебаная шлюха, толстенная девка, подол задран, никаких панталон, голые ноги распахнуты широко, шнуровка расслаблена, и грудь наружу, вывалилась полновесно, тяжело, блестит липко, как лаковая краска по светлому дереву - видно, что облизывали, всасывали жадно; и шлюха стонет высоко, всхлипывает и стонет, задрав вверх подбородок, и трахают её дружно, молча и быстро двое. Тот самый паренек, служка с нижнего этажа, с наглыми зелеными глазами и девкиным ртом, а второй, который старается вовсю, не отстает, держит и шлюху на сильных, худых коленях, но больше все-таки держит парня-зеленоглазку, прямо обеими руками под бедра и дальше, заводя широкие ладони под ягодицы...- К-питан?.. - выдавливает беззвучно Джефф.Больше воздуха в груди не остается, член опадает, парень-служка, чуткоухий, отрывается на миг от чужого - запретного, мать его! - рта и распахивает широко-широко глаза, втыкаясь ошалелым взглядом в застывшего столбом Джеффа. Шлюха стонет, пытается вертеться, чтобы кончить, но стиснутая между ними двумя, только сильнее опускается на таранящие её члены, трется налитой грудью о грудь Джареда, стонет сильнее, а Джаред толкает её и толкает, и спина его, сильная, широкая, исполосованная тонкими рубцами давней порки, матово светится в гадской, блядской комнате, и вот уже малой приходит в себя от изумления, гадский выродок, щурится хищно, знающе и цепляется за бугрящиеся мышцами Джаредовы плечи, и тянет его на себя, как так и надо. Джефф тупо смотрит на происходящее, трезвея с молниеносной скоростью: он никогда не трезвел настолько быстро. Шлюха юлит, скачет быстрее, коленки подгибает, чтобы найти опору хотя бы в чем-то. У неё губа коротко и быстро подергивается, обнажая мелкие, хищные зубы, течет тонкой струйкой со лба и висков, расчерчивая ярким, живым блеклую, вялую кожу. Джаред послушно тянется вперед - назад от Джеффа - к малому, к его рукам, его лицу, его рту. Притягивает его - через ненужную никому из них шлюху - к себе, собственнически сгребает пятерней под крепкий зад. Целует так, что у Джеффа закладывает уши. Святой Ник, он даже во время Гейбовских шуточек не глох!Они трахают срамную девку оба в одну дырку, растягивают безжалостно, молча, восхитительно бесстыдно. Смазки там столько, что каждый толчок и каждый возглас шлюхи сопровождается хлюпаньем. Джефф слышит это, будь все проклято, он слышит, как они входят в неё!Смотрят же они только друг на друга, если не считать взгляда малого на Джеффа в момент его внезапного появления на пороге. Сосутся друг с другом, перегибаясь через плечо девки, будто её нет между ними, пустое место. Малой млеет от каждого поцелуя, по лицу его видно, не ошибешься, а Джаред, капитан, он – он пьянее всех троих, точнее, четверых, если Джеффа считать. Ему дела нет никакого ни до шлюхи, ни до Джеффа, ни до смертного греха, ни до всяких прочих вещей.Ни до чего, понимает совершенно трезвый - трезвее Папы Римского в Страстную Пятницу - Джефф.Нутряк его коварно подводит: мутит, царапает горло горечью и жженкой. Будто кто засунул длинный палец в глотку и ногтем скребет.Он еле успевает прикрыть дверь и отойти на пару шагов. Блюет скудно и нехорошо, да ещё тихо - ему отлично слышно, как кончают те трое в комнате. Все трое. В одной ебаной дырке. Джефф снова выхаркивает остатки выпивки и ругается последними словами: ебаный нахуй, я же столько денег просадил на это сраное бухло! Чтобы сблевать им на эту сраную стену, ну что за черт?!Ему сейчас и впрямь больше всего жаль потраченных гиней. Утро сочит серым просветом в каждую узенькую щель.- Ты как? – хрипло интересуется Ричард у Джеффа.Он только проснулся, выполз из-под сетки, трет опухшее лицо. Глаза заплывшие, всклокочены волосы, щеки будто войлоком обиты, оброс в одну ночь. Джефф внезапно видит, что Ричард Си, поротое засоленное британское мясо, седой совершенно. А ведь он моложе меня, тупо соображает Джефф, старше Джареда, но моложе меня.- Крепко, - отвечает он первое, что в голову приходит. Ничего умнее не придумать, а ведь чистая правда! – Очень крепко меня нынче…Ричард криво ухмыляется и даже смеется невесело.- И меня, - добавляет он. – Сквалыга чертов этот ваш Эф, такую выпивку гонит.Они переползают за ту же бочку, где сидели вчера втроем, и ждут капитана. Солнце ползет следом за ними, Джефф следит от нечего делать: вот тонкий, дохлый язычок, вот он ползет, ползет, наливается светом и жаром, и… Кто-то втюхивается ногами аккурат в солнечную лужу.- Отличный вид, господа, - говорит Джаред. – Вижу, что вы не скучали. Как насчет вернуться?Он выглядит обычно, подтянутый, с туго забранными в хвост волосами – под шляпой он, бывает, распускает их, но чаще все-таки подвязывает, чтобы не мешали. Он высокий, спокойный, с запертым привычно лицом, как шкатулка или важный какой секретер: сто тысяч тайн могут храниться внутри, а при первом взгляде и не подумаешь. Джефф трет с силой щеки, попадает сгоряча пальцем в больной зуб и кривится.- Да, капитан, сэр, - отвечает он, как требует субординация. – Мы готовы вернуться сейчас же.Джаред ноги расставляет шире – Джеффу видно, просто потому что в глаза капитану взглянуть он до сих пор не смеет, - солнечное озерце плещет беззвучно и обволакивает теплом, мягкими завитками бликов его сапоги, падает на коленку в черном чулке.- Превосходно, - бодро отзывается Джаред. – Тогда возвращаемся. Но сначала – завтрак.И он усаживается за стол, подзывая Эфа и заказывая ему жареные яйца и бекон. Служки-зеленоглазки нигде не видно, но Эфа подобный момент ничуть не тревожит. Джефф понимает, что с завтраком он нынче не подружится и просит разрешение выйти отыскать Пичугу. Капитан весело ухмыляется, подвязывая каким-то чудом возникшую перед ним салфетку, отвечает: Почему бы и нет, иди.Пичуга отыскивается в том самом сарае-пристройке, что интересную репутацию таверне создала. Он помят и телом, и одеждой, и от него несет травой, дешёвым пойлом и – ффф-ф, кривит нос Джефф – бабой. Кислый, муторный запах.- Развлекся? – коротко интересуется он, пока Пичуга кое-как, торопливо приводит себя в надлежащий вид.- Так точно, - с опаской тарабанит тот, взглядом мечась по захламленной пристройке: не оставить бы чего.- Соберись толково, - ворчливо шпыняет его Джефф. – Если не хочешь выбесить капитана.Это он привирает сейчас. Конечно, всем известно, что Джаред терпеть не может неаккуратность, небрежность и расхлябанность, но он никогда не лютует по пустякам. Просто Джеффу скверно, слов нет, насколько скверно – будто весь ливер выдрали через глотку и запихнули задом наперед и черте как – и он хочет хотя бы немного побыть свободным от капитана. Подальше от него, его лица, взглядов, голоса, его чертовых сраных тайн – «блядские амурные дела, блядские амурные дела!» Совершенно не к делу вспоминается дурила Гейб – славный малый – и их разговор про женщин капитана, под игру в кости. Джеффу ни зги не видно, так застит черная, тупая тоска: женщины капитана, ну-ну, женщины капитана – «да лучше бы ты перетрахал всю Вест-Индию». Пичуга прочесывает пальцами всклокоченные волосы, жалобно и пугливо косит взглядом в сторону Джеффа. Тот замечает, но ему все равно. Он садится прямо на землю, расставляет широко ноги – обычно Джаред так сидит, когда они, случается, пьют в его каюте или лоции рассматривают, или обсуждают новое дело. Он думает обо всем и ни о чем: что Джаред уже три года как таскается на Верджин-Года, что каждые три, уж точно шесть месяцев, как они ставятся здесь, в укромной бухте на ремонт и оснастку, что малой из таверны Эфа торчит за стойкой второй год и не собирается сваливать, как все предыдущие, что впервые два года назад Джаред не вернулся ночевать на «Калипсо», а остался в комнатах Эфа, что малой таращится на него неотрывно, ходит тенью, будто к подошвам капитанских сапог прилип, что Джаред совсем голову потерял и начал съезжать с катушек как раз в последний год, что он тоскует, дьявол раздери всех, как явно он тоскует – весь на ладони, наизнанку – когда они полгода не могли вернуться в бухту Верджин, что у малого красивые, гибельные глаза, такой же рот, что Джаред смотрит на него, как, как…- Простите, сэр, - вбивает толстый клин прямо в точную цепочку мыслей чей-то робкий голос. – Сэр Морган, простите, сэр.Джефф в ярости чуть не заряжает ему в глаз. Исключительно в воспитательных целях.- Да?! – рыкает он.Пичуга огромным усилием воли не отскакивает на пару футов от него.- Я готов, сэр, - шепчет на грани беззвучия он. Тут же стыдится собственного страха и, прочищая горло, громко рапортует: - Я готов, сэр, пора возвращаться, сэр.Смешно, но почти по уставу. Джефф поднимается с земли.- Ты хороший парень, - говорит он. – Только не ори так, особенно когда рядом – тяжелое похмелье.Они смеются и шагают вниз, по теплой, каменистой тропке, обсаженной невысоким кустарником.Он смотрит на капитана и кое-что замечает. Не то чтобы необычное совсем, все по-прежнему в нем: сто секретов, один замок, лукавые глаза, тонкий, подвижный рот и туча новых замыслов. Джефф видит другое: тенью, отпечатком чужого, нездешнего – не с «Калипсо» - мелькает быстрая усмешка, морщинки вокруг ярких глаз, ссаженная кожа на ладонях. Они обедают в кают-компании, Джаред, Гейби, Ричард, Гэррет и Джефф. Разговаривают о том, что делать дальше, что пора бы разведать, как там Картахена, а вот Гэррет за то, чтобы переждать весенние шторма и вернуться на Тортугу, и поднабрать команду, а вот тогда уже и Картахену можно раскупоривать.«Раскупоривать», - повторяет про себя Джефф. Хорошенькое слово, резкое такое, как Джаредово лицо, думает он вскользь оглядывая сидящего справа от него, во главе стола капитана – очень ему подходит. Скуловые обводы «Калипсо» вон тоже как нельзя точно подходят капитану. Они, когда впервые увидели её, эту красотку, эту самую-самую, эту королеву и единственную в жизни Джареда настоящую его, тоже шутили, что прямо в масть, прямо точнее некуда.Так и есть.Обед заканчивается тем, что Картахену решено оставить на десерт. Не раскупоривать до конца штормов, пока не почистят брюшко «Калипсо», пока не соединятся с основной эскадрой, пока не навербуют команды. Все шутят и расходятся, по одному, кому вахту заступать, кому следить за починкой, кому просто отлить. «Не ссать на форштевень!» - дежурная шутка, но без неё никак. Джефф остается последним. Он и Джаред в пустой кают-компании, и тишина с мягким, гаснущим в ворохе углов солнцем, и кое-кто третий, незримый, но постоянный – настолько постоянный, что Джефф почти с ума спятил от его бестелесного присутствия. Джаред курит трубку и рассматривает свои лоции.- Ты что-то хочешь спросить меня, Джеффри, - внезапно и очень по-доброму говорит он.Не спрашивает.Мягкое «Джеффри» и мягкий его голос, и мягкая тишина мирного вечера – у Джеффа все тошнотной горечью поперек горла. На хую я вертел твоего «Джеффри», думает он.Что ж, есть такая возможность – я спрошу. Почему бы и нет. Щенок ты проклятый, лживый, похотливый, гнилой насквозь щенок.- Хочу, - смело отзывается он. Думать себе не позволяет, понимая, что если подумает, то встанет и выйдет из комнаты и ничего уже никогда не спросит. – Что ж ты его самого не выебал, а, Джаред? Если так зачесалось у тебя.Он ждет сам не знает чего, но в ответе на такой прямой и неуставно неуважительный к капитанскому рангу вопрос непременно должна звучать коронная фраза капитана «а не пора ли тебе, сука, увидеть, какого цвета твоя требуха». Джефф полагает, что пора, и его начинает колотить противно, безостановочно. Чтобы не заметно было, он придвигается ближе к столу и опирается локтями, кладет ногу на ногу, сжимая одним коленом другое. Теперь лишь бы зубами не клацнуть, думает он, вспомнив Пичугу. Жалкие старания: трясучка не проходит.Джаред отрывается от лоций, от трубки, затем снова присасывается к мундштуку, долго и медленно втягивает в себя дым, выдыхает порциями. Говорит ещё медленнее, чем вдыхал:- Он предлагал, - говорит Джаред, и каждое его слово будто виснет сизым душным облачком, комком прозрачного табачного дыма. – А я отказался.- Почему?Джаред снова вдыхает, делает паузу ровно на три удара сердца Джеффа, выдыхает. Глаза его в скудном полумраке кажутся совсем бесцветными, будто дым высосал все подчистую. Пустое место на лице, как та шлюха грудастая между двумя мужчинами.- Потому что он – маленький, - просто отвечает он. Поясняет спокойно и ровно, как ребенку несмышленому. Он не стыдится ничуть, взгляд не отводит и почти не моргает, и Джефф привычно уже сдается: капитана ему в жизни не пересмотреть, никогда. – Сам не знает, что просит. Я вообще-то себя ему предлагал, чтобы показать, как это делать, но он заупрямился, сказал, что хочет, чтобы мы были равны. Или я – взял его, на что я был не согласен уже. – Он машет рукой с трубкой в воздухе, описывая плавную петлю, дым, отставая, волочется следом за трубкой, такой же петлей – «мне на шею», совсем не к месту думает Джефф. – Вот и пришлось взять девку. Чтобы все, как он говорит, по-честному было.- А вы ей там ничего не порвали?Джефф и сам не понимает, на черта такое спрашивает, ему не интересно, нисколько, он почти молится, почти всем своим святым – и Нику-мореходу, и Христофору-пешему, - да только срать они оба хотели на его, Джеффа, молитвы. Правильно, думает Джефф, с какого рожна им меня слушать. Вот так и сходят с ума.Джаред толкает пальцем лоции дальше от себя. Или это был заказ на фрахт? Они иногда и таким промышляли, не отказывались.- Порвали? Да ты смеешься, полагаю: у неё там весь Порт-Ройал может запросто поместиться, в её дырке, а то еще и вся Вест-Индия.Он улыбается и едва заметно прикрывает глаза, всего на миг – и только в этом Джефф видит, насколько тот парень, тот самый, из гребаной дыры сраного Верджин-Года, пророс в него, Джареда, протолкнулся, влез внутрь, в кости, кровь, душу, не оставил ничего и никому. Ему становится страшно до жути. А ещё – немного завидно.Джефф отодвигает стул и поднимается из-за стола.- Ты все? – уточняет Джаред, не удивляясь ни капли.- Так точно, капитан, сэр, - чеканит Джефф, бессменный штурман, правая рука капитана. – Разрешите идти.Джаред откладывает трубку в сторону, мнет пальцем прогоревший табак в округлой чашечке, думает что-то свое. Резко переворачивает и вытряхивает пепел, прямо на стол.- Иди, - говорит он тихо, спокойный, спокойный, как неживой. – Ты можешь быть свободен, Джеффри.Только за дверью Джефф и понимает: дудки . Ни черта он не свободен, никогда и не был.Они обшивают люверсы, выбирают дерево для починки мачты, чистят дно – обросшее, как тритонова рожа, по словам Гейба. Играют в кости, курят, следят за порохом, чтобы не дай бог. Эф просто озолотился, пока они чинятся, а шлюхи его совсем стыд потеряли: дерут втридорога, понимая, что никуда не денутся мужичье – заплатят. За рот, за отсос, за мокрую, всегда готовую дырку.Джефф дремлет в гамаке перед сменой на вахте, лежит и покачивает холщовую люльку, толкаясь ногой. Взад и вперед, взад и вперед. Сон караулит его, сыплется песком в глаза, лезет бестолковыми пальцами в уши: не смотреть, не слышать.Два дня назад тут буча была, у самой Эфровой таверны, на песчаной косе. Наших подцепило троих, там Пичуга ещё значился, и шестерых сбоку припеку. Джефф был в курсе, что капитан в таверне, Джефф был в курсе, что Эфу доверять нельзя, старому сукину продажному псу, Джефф несся, как мог, быстро, чуть сердце не выхаркнул от спешки. Да затормозил, пятками, каблуками чертовых ботфортов цепляя каменистую, скользкую тропку: там уже не было драки. Там ничего не было и никого, кроме двух. Оба высокие – таких сразу увидишь, не пройдешь мимо, почти рост в рост, чуток разницы. Оба рядом, близко, близко. Отличная такая ночка удалась – луна лупила вовсю, здоровенная и бесстыжая, как круглый совий глаз. Да дело вовсе не в луне: капитана Джефф узнал бы вслепую, в кромешном, скажем так, адском-разадском мраке. Но вышло, что капитан стоял лицом к нему, и текло у него по лицу, снова раскроило висок ударом, он моргал, морщился недовольно, а с брови и по щеке все капало, скоро, черно и безостановочно текло. Джефф и думать забыл про второго, который торчал рядом с капитаном – накрыло его, как тогда, на галерее «Святой Инес», но он, как и тогда, замер в непонятном испуге, а тот, второй, что едва меньше ростом и темный, спиной стоит к Джеффу, он думал недолго, он вообще не думал: взял и накрыл ладонью раскроенный висок, бестолково и широко растопырил пальцы, прижимая сильнее руку, не давая крови течь. Он – не боялся.Джефф сел, где стоял. У него шумело гулким, высоченным шумом в голове, словно ветер бесился меж прибрежных деревьев. Сидел он, оперевшись в колени ладонями, мотал головой, ковырял носком ботфорта пыльную землю, а как прочухался, глянул – никого уже не было.Джефф качает ногой и постоянно сбивается. То в сон, то изо сна. По-хорошему спать-то ещё рано, делать нечего, разве что пнуть бездарей, которым палубу драить, но там и без него желающие найдутся попинать. Бьют склянки, гулко, тонкий и полный звон долго катится от кромки воды до темнеющих в отдалении гор. Джефф не считает, сколько выбило – ему лень.- Эгей, старина.Гамак качается неправильно от чужого толчка. Джефф лениво приоткрывает глаз: тощая шея, стянутые в куцый хвост сальные, тонкие прядки.- Гейб, - хрипит он, горло вчера ссадил орать на вахтенных. – Чего не на берегу?Гейби хороший парень. Он хорошо улыбается, знает свое дело и любит всю их сраную, наперекосяк пущенную жизнь, а ещё он любит капитана, предан ему всем своим тощим, несуразным, тщедушным существом. Под леерами, контр-бизанью и вечно бьющими в лоб гиками, Джеффу смешно делается вдруг, как однажды, когда Джаред вслух читал ему какого-то нудного латинского старца и вслух же переводил. Знатно они тогда позабавились.Ну, черт, они трое – все, кто остались с того первого приключения, с Ямайки. Цепляются теперь вот друг за дружку, не на жизнь, а насмерть.Гейб улыбается, не подозревая, что за буря творится в душе приятеля, чешет выбритый чисто подбородок – лучше бы не брился, смотрелся бы внушительнее – и толкает гамак. Снова.- Уйди, тюлениха, - сердито ворчит Джефф, лягая его в бок пяткой. – Оставь в покое.Гейб улыбается своей немного чокнутой улыбкой, толкает снова.- Ты, - говорит он, едва щуря глаз, - не знаешь, чего это капитан такой счастливый?Джефф чуть не вываливается из гамака. Он страшно ругается, а Гейбу все нипочем: садится рядом на корточки, босой, в свободных матросских штанах и матросской рубахе. Самый непривередливый из офицеров.- Почем я знаю, - огрызается Джефф, поняв, что простой руганью не отделается.Гейб не торопится. Ему спешить некуда, он сидит рядом с гамаком, смотрит на изводящегося Джеффа и улыбается все шире, все радостнее. Того гляди рот наизнанку вывернет.- А я знаю, - внезапно сообщает он.Джефф по второму разу чуть не вываливается на палубу.- Да ну? – осторожно тянет он, подвертывая края гамака и свешиваясь ниже, к сидящему с поджатыми ногами Гейбу. – И почему же?Гейб приподнимает лукаво и доверчиво брови, нагоняя мягкую складочку на лбу:- Он все-таки того, - тонким, еле слышным от восторга голосом говорит он. - Ей-богу, наш капитан того самого.- Чего?- Влюбился.Тут у Джеффа страшная искушающая мысль мелькает: а что, думает он, сладко замерев в коконе своего гамака, что если я сейчас скажу… Про то, как наш капитан сосался с парнем из береговых, хотел трахать его или чтобы тот его трахнул, а может статься, они уже - гадкое слово - мужеложеством занялись. И Джефф замирает, и понимает в тот же миг, что как бы больно и смертельно, и невыносимо, и горько ему ни было, а предать Джареда – он не способен. Не может. Хотел бы – а не может, сломает себя, а не получится.Гейб бормочет какую-то несуразную чушь, моргает часто, лицо его расслабляется, становясь почти, насколько возможно привлекательным. Джефф не слушает его бормотание, затихая в неглубокой вечерней дреме. У него болит что-то посередке груди, царапается слабо за костью, ноет, ноет, а кто-то сипло и далеко кричит, что надо стравить, давай, кричит кто-то, ещё страви. Гейб время от времени толкает гамак.- Он все-таки редкостный счастливчик, наш капитан, - убежденно выговаривает он.Джефф лыбится криво, поворачивается к Гейбу, опускает ноги на палубу, чтобы встать.- Да, - соглашается он, - безумно удачливый сукин сын. Во всем, просто во всем.Вот в чем самое настоящее счастье Счастливчика Джареда: и захочешь – а не подставишь, сам скорее подставишься.Гейб вскидывает на него взгляд, задирая голову:- Ты же знаешь, кто она, - торопливо частит он в надежде разузнать секрет, - знаешь, да?- Ну, конечно.Глаза Гейба полны мольбы до краев, того и гляди польется по щекам.- Кто? – шепчет он.- Одна-единственная, - с показным равнодушием начинает говорить Джефф, поднимаясь из гамака, - одна только такая, сущий сатана и королева, и совершенный ангел. Ну, чего тянуть-то, разве трудно догадаться – «Калипсо». Других и рядом не стояло.Гейб даже не успевает обидеться, понимая, что вновь попался на старый крючок. Они оба хохочут в голос, чуть не ревмя ревут, такое веселье дикое захватывает, пробирает до печенок. Хохочут до брызнувших слез, пока новые склянки не начинают бить и пора менять вахту.Матросы драят послушно палубу, вода выливается через шпигаты, дробно каплет, похоже, если не прислушиваться, на начинающийся, редкий дождь. Джефф хохочет, толкая Гейба в щуплое плечо, грозится ему петлей на нок-рее, если тот вздумает проболтаться капитану, и думает, что они все счастливчики, все трое – кто уцелел после Ямайки: смертные, убиваемые и счастливые сукины дети. "Слышал, - говорит он задыхающимся от смеха голосом, - ты слышал, как береговые давеча наваляли нашему Пичуге? Ей-ей, по самое небалуйся, еле к доку доковылял". Гейб смеется тонко, а сам укоризненно косится: ну что ты, будто говорит его взгляд, разве можно так о людях говорить?И Джефф хохочет пуще прежнего. И словно щепку невидимую кто тащит втихую из-под грудной кости, прямо из-под просмоленной нитки с медальоном святого Христо. И не болит почти.