Work Text
Из того давнего летнего вечера Лионель запомнил немногое.
Их было потом еще много, этих тихих летних вечеров в Сэ, с шадди на террасе, разговорами о бесценном и пустом и неизменно рыжим солнцем в ободке алого света, но первый — первый для совсем юного Лионеля — казался самым важным. С него все началось, и тем обиднее, что время не пощадило памяти о нем, оставив лишь яркие фрагменты и обрывки фраз.
В тот первый вечер в Сэ были гости, герцог Алва с супругой и младшим сыном. Лионель плохо их запомнил: образы накладывались на поздние впечатления, и стремительное течение прожитых лет сделало одно неотличимым от другого. Кажется, герцогиня была очень худой, и платье на ней было глухим и черным; герцог все больше молчал, а матушка говорила за всех. Лионель мельком подумал тогда, что ей, кажется, нравится звук собственного голоса. Отец впервые позволил им с Милле сделать по глотку вина, и они оба решили, что это пойло — страшная гадость.
Самым интересным гостем показался младший сын, Рокэ Алва. Росио. Тогда Лионель еще мало понимал в чьей бы то ни было красоте, но яркие синие глаза, глубокие и блестящие, заворожили его в самый момент знакомства. Поведение гостя тоже было необычным: Росио держал себя свободно, и это восхищало. Весь вечер он просидел на раскидистой яблоне, свесив с ветки длинные ноги. Его черные волосы ловили отблески закатного солнца, купались в золотом и красном, и Лионель никак не мог перестать наблюдать.
Когда солнце почти скрылось за темнеющим на горизонте лесом, герцог Алва сказал:
— Слезай, Росио.
— Нет, — дерзко ответил тот и мотнул ногой.
Лионель подумал тогда: вышло бы смешно, если бы с него сорвался ботинок. Но ничего подобного, разумеется, не случилось. Герцог Алва, что удивительно, не стал повторять свой приказ. Росио просидел на дереве до темноты и спустился с огромной неохотой, когда пришло время расходиться по комнатам. Он будто не замечал ни родителей, ни хозяев; во всем мире Росио интересовала исключительно его персона, и в этом единственном интересе, несколько томном, он был прекрасен.
Странное дело: Лионель заметил эту черту так рано, а вот осознал, наверное, только когда сам превратился в такого же ослепленного собой.
…Если вдуматься, память сохранила не так уж и мало из того далекого вечера.
На улице царила расплавленная мучительная духота, но Лионель все равно открыл окно. В Олларии ему с самого начала не хватало воздуха: влажность, что приносил Данар, летом становилась невыносимой. В Сэ было иначе, даже в самые жаркие дни.
В Сэ все было иначе, но никакое счастье не длится долго, и сама его суть — скоротечность.
Бестолково понаблюдав за вечерней городской суетой, Лионель вернулся за письменный стол. Кабинет регента всегда казался ему слишком темным и подавляющим, однако сейчас, когда от пропасти отделял один шаг, привычное ощущение стократно усилилось. Лионель обмакнул перо в чернила и с брезгливым удовлетворением понаблюдал, как на нетронутом листе расползается неаккуратная клякса.
«Так уже было», — отметил Лионель, глядя на расплывшееся пятно.
Предстояло написать неизбежное письмо, но как втиснуть в скупые строки гремучую смесь из прожитых лет, объяснений и неизбежности? Чувства нельзя уместить в буквы, говорил Росио когда-то, а Лионель не верил. Что ж, теперь он платил за свое неверие сполна.
Возможно, письмо это станет последним важным делом. Пока что Лионель не знал — и предпочитал не узнавать до поры. Со всей определенностью можно было сказать лишь то, что это письмо для Росио — последнее. Других больше не будет, даже если им обоим необъяснимым чудом доведется прожить долгую жизнь.
Порвав испорченный лист, Лионель взялся за свежий, и на этот раз его рука была тверда. Он невпопад загадал, что перед смертью, когда бы она ни случилась, непременно воскресит в памяти ветхие обрывки того первого вечера в Сэ — и представит, что где-то, пусть и не здесь, пусть и очень далеко, пусть и совсем не теперь, все закончилось красиво и правильно.
«Росио,
Надеюсь, Валме сдержал свое обещание, и ты…»
----- CHAPTER BREAK -----
Карта тайных коридоров и прочих секретных мест поместья Сэ оказалась неполной, и Лионель, вооружившись помощью Милле, поставил своей целью исправить этот возмутительный пробел. Пока что у них имелся лишь черновик будущей карты, но и он вызывал гордость: за последние недели они обнаружили прежде неучтенный ход из отцовской спальни в подвал, фальшивую стену в библиотеке, за которой скрывалась заросшая пылью ниша, а также хитрую половицу в собственных комнатах: если ее приподнять, обнаружился тайник. К сожалению, в нем не оказалось ничего, кроме густой паутины.
Однако нынешнее открытие было самым значительным. Лионель даже немного огорчился, что соня Милле отказался подниматься с рассветом и приступать к новым изысканиям. С другой стороны, мысль о том, что вся слава достанется лишь ему одному, вдохновляла до крайности. Шутка ли — найти тайник за стеной отцовского кабинета!
Лионель и сам не ожидал оказаться здесь: он шел известным ходом из кухни в малую гостиную и вдруг обнаружил забитый досками проход, что не замечал прежде. Было решено немедленно проверить, что скрывается за ним. Доски были древними, трухлявыми, и разделаться с ними вышло легко, пусть и ценой многочисленных заноз и ссадин. Окрыленный удачей, Лионель двинулся вперед, причем в полной темноте — свеча погасла. Остановился он, лишь врезавшись лбом в стену. Ощупав ее, Лионель понял, что ошибся — на самом деле стена была дверью. Он повернул ручку, и та поддалась: через мгновение Лионель с удивлением осматривал отцовский кабинет, куда их с братом пускали лишь под присмотром.
С другой стороны дверь была обита алой шелковой тканью и выглядела как часть стены; сбоку от нее стоял массивный шкаф, отвлекая от тайника внимание. Вот любопытно, знал ли отец?.. Наверняка знал: сама мысль о том, что отец может чего-то не знать, показалась неуютной и зябкой.
Очевидно, существовал способ открыть дверь и снаружи, но Лионель пока не понимал, какой именно, и оттого придерживал ее со всей осторожностью. Хотя чего было бояться? Час стоял ранний, даже шумные по весне птицы едва защебетали, и отец наверняка только проснулся, и… От размышлений отвлек звук открывающейся двери в кабинет. Лионель стремительно исчез в тайнике и застыл. Собственное дыхание показалось громким, и следовало бы поскорее уйти, но стало страшно: что, если он выдаст себя случайным шумом?
Судя по всему, отец был не один — вместе с ним вошел неизвестный гость. Родительские шаги Лионель узнал бы из тысячи. Его спутник ступал куда мягче и легче. В кабинете тем временем отодвинули стулья; похоже, двое сели за стол. Лионель почувствовал, как от волнения похолодели ладони, и стиснул их в кулаки. Да, разумнее было остаться на месте и спокойно удалиться, когда отец и гость уйдут.
«Ты просто хочешь узнать, о чем будет разговор, — безжалостно сказал голос внутри. — Для того и пытаешься найти причину».
С недавних пор Лионель стал находить странное, неловкое удовольствие в признании перед собой своих же несовершенств.
— Начнем с одной мелочи, что все не дает мне покоя, — отец сделал паузу. Лионель почувствовал, насколько сильно ему не хочется вести этот разговор. — Откуда вам известно о моих… затруднениях, маркиз Салина?
«Салина — марикьярские маркизы, — немедленно вспомнились строки из учебника землеописания. — Диего Салина — глава рода. Марикьяра — остров в Померанцевом море, присоединился к Кэналлоа при Франциске Олларе». О том, какие затруднения имел в виду отец, Лионель не знал, и это было неприятно. В следующем году он поступал в Лаик и, следовательно, был уже достаточно взрослым, чтобы знать!
Раздался сухой смешок.
— Вы знаете, кто мне рассказал. Хотя догадаться при желании было нетрудно. Образ жизни вашего отца, особенно в последние годы, располагал к большим тратам и столь же большим долгам.
Повисла неприятная тишина. Пытаясь унять заполошное сердцебиение, Лионель весь превратился в слух. Он ничего, решительно ничего не понимал. Вернее, понимал, но понимание это ему вовсе не нравилось. Деда Лионель не застал, однако по рассказам знал, что тот был блестящим офицером, дамским угодником и удачливым игроком. Выходит, не настолько удачливым?..
— Алваро не насмехался, если это вас утешит, — прибавил Салина; его голос показался молодым. — Пожалуй, даже жалел. Говорил, что это несправедливо. То, что ваш родитель оставил вас с ни с чем, и вы столько лет пытаетесь это исправить.
— Это еще хуже, не находите? — отозвался отец. — Мне бы не хотелось, чтобы герцог Алва меня жалел.
— Возможно. Но имеет значение лишь то, кто победит в конце.
Лионель вспомнил герцога Алву, старого друга отца. Он нередко приезжал в гости, иногда с младшим сыном, Рокэ, и казался в Сэ… таким своим. Неужели на самом деле герцог Алва лишь жалел и втайне наверняка потешался? Лионель вспомнил Рокэ. Тот не обращал на юных Савиньяков внимания, но с их отца глаз не сводил, явно стремясь получить его одобрение. Это раздражало и вызывало некоторую ревность. По крайней мере, у Лионеля. Милле по обыкновению был благодушно настроен ко всем, от норовистых лошадей до наглых гостей.
Но Алва не походили на врагов. По крайне мере, на врагов открытых.
— Знаете… Знаете, мне думается, мы начали неправильно, а это совсем не способствует пониманию. Попробуем иначе, — продолжил тем временем Салина. — Я знаю вашу тайну. Будет справедливо, если и вы узнаете мою.
Отец промолчал, и Лионель ясно представил, как он сверлит гостя тяжелым черным взглядом.
— Хотите понять, зачем мне это? Почему я хочу, чтобы род Алва наконец пресекся? Не ради власти и не ради Кэналлоа, хотя моя семья в равной мере заслужила и то и другое, — Салина помолчал и заговорил медленно, так, будто каждое слово было для него мучительным. — У каждого мужчины есть особенная женщина. Особенная иначе, не как супруга или любовница. Самая ценная, самая… чистая. Для большинства это мать, однако я плохо помню свою. Для меня такой женщиной стала тетя Долорес. Покойная супруга герцога Алвы. Долорес была… — он вдруг осекся и прибавил тише: — Когда она входила в комнату, всегда становилось светлее. Даже в самые мрачные дни. Такой я ее знал.
Лионель вспомнил тонкую женщину в черном, что герцог Алва однажды привез с собой в Сэ. Она была очень тихой, будто мертвой в живом теле, и смотреть на нее было отчего-то неловко. В ней не было и капли того света, о котором говорил Салина. Лионель нисколько не удивился, узнав о смерти герцогини.
— Алва погубил ее. Погубил своими бесконечными изменами, своей холодностью. Тем, что заставил рожать детей, которым не была суждена долгая жизнь. Тем, что увез от нее единственного выжившего сына. Моя тетя страдала рядом с ним, но расторгать брак и возвращаться домой отказывалась. Наверное, она до самого конца продолжала любить своего Алваро… И я хочу, чтобы он за это заплатил. За то, что не ценил ее любовь. За то, что по капле выпил из нее всю жизнь.
Голос Салины дрогнул. Пожалуй, Лионель понимал его боль: если бы кто-то только посмел обидеть его матушку… От одной этой мысли стало тошно. Отец молчал: то ли обдумывал сказанное, то ли собственный ответ.
— Я не тороплю вас с решением, граф Савиньяк. Уверен, это не последний наш разговор. Просто знайте: Марикьяре и Кэналлоа есть, что вам предложить. Вы с легкостью поправите семейные дела, и вашим сыновьям не придется проходить через те же мучения и стыд, что выпали на вашу долю. Не говоря уж о прочих перспективах… Но не будем об этом пока. Когда примете решение, обсудим условия более детально.
— И не боитесь, что я сдам вас Алве? — спросил отец не то насмешливо, не то устало.
— Боюсь, — удивительно спокойным тоном отозвался Салина. — Но готов рискнуть. Вы производите впечатление разумного человека, граф Савиньяк. И учитывая, что ваш друг герцог Алва не попытался вам помочь все эти годы…
— Достаточно, маркиз, — оборвал его отец. — Будьте так любезны объяснить вот что: зачем вам вообще моя помощь? Их ведь осталось всего двое.
— Проливать родную кровь запрещено, — серьезно сказал Салина. — Даже если родная кровь этого заслуживает. Даже если те силы, что могущественнее нас, явно имеют намерение избавиться от тех, в ком она течет. У Рокэ Алвы синие глаза, что в этой семье — верный признак безумия. Их роду суждено пресечься.
Салина сделал паузу, а затем подвел черту:
— К тому же иметь союзника всегда лучше, чем сражаться одному, не находите? Я не верю в безусловную преданность, но верю в общее дело.
Отец снова помолчал. Лионель жалел, что решил остаться, что услышал то, от чего его так старательно оберегали, и теперь… Теперь было неясно, как поступить. Поговорить с отцом? Поделиться с Милле? Почему-то Лионель знал, что никому не скажет, что эта обманом похищенная тайна умрет в нем.
Стулья снова подвинули. Очевидно, часть разговора была завершена.
— Я дам вам знать, — сказал отец. — Благодарю, что проделали такой долгий путь.
— О, не стоит благодарности, — Салина помолчал. — Это стоило того. Даже если вы решите отказать. К тому же мнение всегда может измениться, а мы на Марикьяре, что бы о нас ни говорили, умеем ждать.
— Могу я хотя бы предложить вам прогулку, а после — завтрак?
— Не откажусь. Мне рассказывали, что весна в ваших краях прекрасна.
Они говорили о чем-то еще, но совсем негромко, и звук шагов заглушал их слова. Затем дверь захлопнулась, и впервые за долгое время Лионель позволил себе глубокий вдох. Он не помнил, как выбрался из лабиринта тайных коридоров, не думал, как объяснит ссадины и царапины. Подслушанное не умещалось в голове. Неужели его семья… разорена? Неужели существует нечто, с чем его отец, такой сильный и смелый, не может справиться?
Лионель прошел сквозь подвал, чтобы ни с кем не столкнуться, и оказался наконец снаружи, во дворе, которым обычно пользовалась прислуга. Весеннее утро расцветало в своем солнечном великолепии. Вдохнув пока еще прохладный воздух, Лионель опустился на землю. Он никак не мог решить, как поступить. Мысли очень путались, и хотелось вернуть им привычную спокойную стройность. Интересно, что все-таки решит отец?
Осторожно, стараясь не попасться никому на глаза, Лионель пробрался в свою комнату, снял перепачканную пылью одежду и забрался под одеяло. Еще час можно подремать — или притвориться. Сделать перед самим собой вид, что и странный гость, и разговор были лишь порождениями нелепого сна. Закрыв глаза, Лионель понял, что ничего не выйдет: упрямую память было не обмануть.
К тому же за завтраком оказалось, что гость и в самом деле прибыл. Маркиз Салина выглядел старше, чем можно было предположить по голосу. Темноволосый и темноглазый, со смуглой кожей, он показался очень похожим на герцога Алву. Он улыбался, но его взгляд сохранял холодное и цепкое выражение. Наскоро выпив по чашке шадди, Салина и отец удалились, сославшись на дела. Мама держалась так спокойно, словно появление внезапных гостей рано поутру было в порядке вещей. Милле ткнул брата коленкой и посмотрел вопросительно; Лионель пожал плечами, изобразив непонимание. Он еще не решил, стоит ли рассказывать о своих приключениях.
В продолжение завтрака Лионель был сонным и вялым, за что даже получил мягкое замечание от матушки. Она спросила, откуда взялась крупная царапина на щеке, и пришлось выдумывать нелепицу об острой яблоневой ветке и собственной неловкости.
— Ты соврал, — тихо сказал Милле, когда они наконец вышли из-за стола. — Про ветку и царапину. Мне-то хоть скажешь, как все по-настоящему? Я же помню, вчера вечером ее не было.
— Я не соврал, — сухо сказал Лионель, хоть и понимал, что брат не поверит. Они знали друг друга слишком хорошо, знали и чувствовали.
— Ну и кошки с тобой, — всплылил Милле. — Я тебе тоже тогда ничего рассказывать не стану!
Это было пустой угрозой: Милле как в воздухе нуждался в том, чтобы делиться всем, что бы с ним ни случилось. Лионель же предпочитал хранить свои секреты. И что толку от правды? Милле растревожится, но ничем помочь не сможет.
Если бы отец попросил у них совета и в подробностях рассказал, в чем дело… Но он, конечно же, не станет.
Милле дулся до самого вечера и даже отсел от Лионеля во время занятий с ментором, а потом пришел-таки мириться. Лежа рядом и слушая его болтовню, Лионель подумал, что про ход за отцовским кабинетом тоже не станет рассказывать. Снова закроет досками ход к нему, и пусть эта тайна принадлежит ему одному, так будет безопаснее.
Маркиз Салина отбыл на Марикьяру на следующий день, а через неделю или около того в гости приехал Росио. Он служил на севере и, что странно для южанина, явно этим наслаждался. По крайней мере, во время вечернего распития шадди на веранде Росио на все лады расхваливал маршала фок Варзов. Искоса рассматривая гостя, Лионель вспомнил слова маркиза Салины о синих глазах и безумии. Пока что Росио не обнаруживал признаков сумасшествия, но что, если Лионель просто не умел их отличать?
— Поедешь в Кэналлоа после Сэ? — спросил отец, когда солнце окрасило небо рыжим и алым.
На лицо Росио набежала легкая тень.
— Придется. Соберано желает меня видеть. Поэтому, увы, задержусь у вас ненадолго.
— Очень жаль, — вмешалась в разговор мама. — Но как бы то ни было, дом в твоем распоряжении.
В ответ Росио улыбнулся, и снова вспомнились слова маркиза Салины — слова о Долорес Алве и теплом свете, что она неизменно несла в себе. Лионелю показалось, что он видит отблеск этого света в ее сыне. Наблюдение было колючим и словно не вполне подобающим, как будто отмечать подобное совсем не следовало. Пожалуй, Лионелю не нравился этот вечер, не нравилось, что мама улыбалась Росио нежнее, чем родным сыновьям, что отец разговаривал с ним как со взрослым.
«Ему суждено умереть», — сказал Лионель про себя, и слова отозвались на языке горечью. Нет, ему не было жаль Росио, по сути они едва знакомы, но смерть казалась незаслуженно окончательной для него, такого светлого.
Ночью Лионель долго не мог заснуть: ворочался, рассматривал плотные тени на потолке, пытался понять причину своей тревоги, но никак не мог. Даже задремав, он словно продолжал попытки разгадать неуступчивую загадку.
Проснувшись с рассветом, Лионель наскоро умылся и вышел из дома. Он задумал пройтись по саду, а потом разбудить Милле и продолжить исследования тайных ходов, но эти планы нарушились серией выстрелов и звоном разбитого стекла. Они донеслись с тренировочного двора, и Лионель поспешил туда.
В глубине души он не сомневался в том, кого застанет, и угадал верно. Росио, отчего-то босой, одетый исключительно в штаны и небрежно расшнурованную рубашку, азартно палил по расставленным пустым бутылкам. Он явно не замечал никого, кроме себя. Выстрелы выходили на загляденье — ровно в центр, и лишь на одной мишени уверенная рука дала сбой: пуля пришлась в горлышко.
— Квальдэто цэра! — звонкое ругательство сотрясло воздух.
Росио явно был зол от своей неудачи, зол по-настоящему, всерьез, несоразмеренно. Никогда прежде Лионелю не приходилось быть свидетелем таких ярких эмоций, и оттого он неосторожно засмотрелся. Пожалуй, этот срыв вполне напоминал отблеск безумия.
Почувствовав на себе взгляд, Росио вздрогнул, опустил изящный пистолет морисской работы и обернулся. Синие глаза полыхнули яростью.
— Граф Савиньяк разрешил мне, — отрывисто сказал Росио, обведя широким жестом площадку.
Лионель кивнул, признавая, что нисколько в этом не сомневается.
— Вы хорошо стреляете.
— Я могу лучше, — был короткий ответ.
Они помолчали. Говорить им было не о чем — несмотря на небольшую разницу в возрасте, Росио был уже взрослым, а Лионель по сути мальчишкой. Неожиданно это наблюдение уязвило: возраст делал Лионеля хуже, слабее, и ничего с этим не поделать.
— Желаете опробовать пистолет? — вдруг предложил Росио.
Лионель немного стушевался.
— Я?
Он мог бы сказать, что пока не слишком хорошо стреляет, и это было чистой правдой. Мог бы уйти, извинившись и сославшись на дела. Мог бы просто отказаться. Но сделал ничего из этого, потому как испугался выглядеть в глазах гостя трусом.
— Желаю.
Росио улыбнулся:
— Вот и славно.
Рукоять пистолета по-прежнему хранила жар его прикосновения, и Лионель почувствовал волнение. Даже пальцы чуть подрагивали, что было уж совсем не хорошо. Тем временем Рочио поднял с земли одну из немногих целых бутылок, отошел на некоторое расстояние и водрузил сосуд себе на голову.
Лишь спустя невыносимо долгий миг Лионель осознал, что именно от него требуется.
— Я не… — он облизнул пересохшие губы. Одно дело промазать по мишени, и совсем другое — промазать и лишить жизни.
«Не этого ли хотел бы отец?» — пронеслось в голове подлое.
— У вас получится, — подбодрил Росио. Он расправил плечи и придержал бутылку на голове кончиками пальцев. — Стреляйте.
Лионель сглотнул. Отец учил их с Милле, как стрелять, но пока что наказал больше упражняться в фехтовании. Опыта отчаянно не хватало, и рука тряслась.
— Стреляйте, чтоб вас! — прошипел Росио, и Лионель, сам не зная отчего, подчинился.
Он почти не целился, он был до смерти испуган, и звук разбитого стекла показался ему самым прекрасным звуком на свете. Росио звонко, по-сумасшедшему смеялся. Вокруг него лежали осколки, а на нем самом не было ни царапины.
— Теперь ваша очередь, — приказал он, отхохотавшись.
Почему-то Лионель совсем не тревожился. Он знал, что этот безумец — определенно безумец! — может его убить, однако после собственного выстрела способность беспокоиться покинула его. Лионель был собран, спокоен и холоден, и подумалось вскользь, что это — самое лучшее состояние души, и надо накрепко его запомнить.
Встав на то же место, что занимал Росио, Лионель передал пистолет и, придержав рукой, поставил на голову бутылку.
— Ну, что же… — Росио взвесил пистолет в руке и прицелился. — Сыграем.
Лионель зажмурил глаза. Страх вернулся, но отстраненный, будто за чужого, не за себя. Где-то сверху бутылка рассыпалась хрупкими осколками, и один из них коротко царапнул по щеке. Это оказалось совсем не страшно.
— Крови нет, — заметил Росио, приблизившись. — Поздравляю, у вас вышло аккуратнее, чем у меня.
Лионель не знал, что отвечать на такое. Он чувствовал себя до крайности счастливым и живым, и в этой живости — почти неуязвимым.
— Встретимся за завтраком, — сказал Росио, давая тем самым понять, что совместные упражнения в стрельбе окончены.
Спорить было глупо, и Лионель, откланявшись, ушел. Он больше не хотел ни будить Милле, ни исследовать тайники. Его разум силился осознать, что произошло и отчего Росио… увидел его и приблизил. Ответы не приходили.
За завтраком, пока никто на них не смотрел, Росио незаметно сложил пальцы в форме пистолета и изобразил, будто стреляет Лионелю в сердце. Это смутило, и отразить насмешливый выпад не вышло.
Глупо, но притворный выстрел отозвался кратким приступом вполне настоящей боли в груди.
Днем оказалось, что вечером Росио уезжать: герцог Алва прислал письмо, в котором непрозрачно намекнул, что хотел бы поскорее увидеть сына. Прощание вышло торопливым и скомканным, и все-таки… Все-таки Росио пожал им с Милле руки и коротко шепнул Лионелю на ухо:
— Было весело, Ли.
Хотя, возможно, эти короткие сладкие слова лишь почудились ему. Даже спустя годы Лионель не знал.
***
Лионель долго ждал, что отец заговорит о подслушанном. Однако шли дни, месяцы, и постепенно воспоминания превращались в зыбкий предутренний сон. Несколько раз Лионель порывался забраться в отцовский кабинет и найти бумаги, так или иначе намекающие на истинное положение дел, но отчего-то не мог. Правда разрушила бы все, и Лионель старательно ее избегал, втайне считая себя трусом.
Отношения с семьей Алва нисколько не изменились: они по-прежнему были желанными гостями в Сэ, как и Савиньяки в Алвасете. Вот только времени на дружеские визиты было не слишком-то много. Росио приезжал несколько раз, совсем ненадолго. Лионель и Милле были погружены в подготовку к Лаик, и оттого эти визиты едва запомнились. Однажды они снова стреляли, на этот раз втроем, а после Росио учил их кэналлийской выездке.
Позднее, вспоминая эти дни, Лионель думал, что нарочно старался поменьше запоминать: призрак возможного предательства отдалял его от Росио — и, вероятно, это расстояние следовало поддерживать.
Однако Лионель не смог. Они оба не смогли.
----- CHAPTER BREAK -----
— Я поздравляю тебя, сын. Поздравляю и горжусь.
— Благодарю вас.
Лионель расправил плечи и улыбнулся: похвала отца дорого стоила. Он и сам был доволен своим первым местом в выпуске, хотя учеба изрядно его разочаровала. Лаик оказалась серой и тоскливой, и только компания Милле да редкие шалости несколько скрашивали пребывание в ней. Будущее, что открывалось перед Лионелем, также сулило не слишком много веселья: дядюшка Рафиано и душная столица заранее навевали тоску. Понимая всю разумность этого назначения, Лионель куда сильнее хотел бы нести настоящую военную службу, как брат. Они с Милле еще никогда не разлучались надолго, и сама мысль об этом пугала. Отец, впрочем, никогда не жаловался сам и не понимал жалобщиков.
— Я знаю, что ты никогда меня не опозоришь, — продолжил он тем временем. — Ни ты, ни Эмиль, ни Арно. И я не стану советовать тебе быть осмотрительным и осторожным. Ты достаточно умен, чтобы понять, как вести себя в столице. Разве что…
Отец помолчал. Он тяжело смотрел перед собой, словно видя на месте Лионеля кого-то другого. Кого именно, знать совсем не хотелось: слишком уж мрачным казался отцовский взгляд.
— Выбирая себе друзей, помни одно, — значительно сказал он. — На самом деле у нас есть только семья и те, с кем у нас временно совпали интересы. Держись семьи, помни, что они — твои люди, не поступайся ими. Не позволяй дружеским чувствам себя ослепить. Никогда.
Эти слова показались страшными, как будто прощальными. Лионель попытался сглотнуть, но горло свело спазмом. Отец был еще молод и силен, он не мог их оставить… И все же будущего не знает никто.
Лионель подумал, что хотел бы знать, все и про всех, чтобы быть готовым. И людей изнутри, такими, какими они даже себя не решаются видеть, тоже.
— После, когда придет срок, мы подробнее поговорим о твоих обязанностях главы семьи, — добавил отец, будто желая смягчить уже произнесенные слова. — Не думай об этом пока что. Ты и без того слишком взрослый.
Лионель покорно кивнул. Теперь он не мог не представлять, как ответственность за маму и братьев ложится на его плечи, и… И он не справляется.
«Так не будет, — оборвал Лионель себя. — Когда придет срок, я справлюсь».
— Я не подведу, — коротко, по-военному, сказал он вслух.
Неожиданно отец поднялся со своего места, подошел ближе и сделал небывалое — крепко обнял. Так, как не делал уже очень давно.
— Знаю, сын, — шепнул он. — Знаю.
***
Столица встретила шумом, пылью и небывалой жарой.
Плавился воздух, плавилась брусчатка под копытами серого мориска — подарка отца на окончание Лаик, и дорога к особняку монсеньора — дяди Гектора — показалась бесконечной. Лионель не раз бывал в Олларии, но всегда с семьей, и теперь чувствовал себя несколько потерянным. Однако поддаваться своим слабостям он не собирался; напротив, Лионель расправил плечи и выпрямил спину. Пусть другие робеют и теряются, он был на своем законном месте. Во двор Лионель въехал без спешки, потому как нарочно прибыл чуть раньше, чем ожидалось. Производить впечатление на родственника ему, разумеется, не требовалось, но лишний раз зарекомендовать себя человеком основательным было нелишним.
Дядюшка Гектор любил собирать у себя гостей, особенно из молодежи. «Экстерриору важно сохранять живость ума», — так он объяснял свое покровительство юным дворянам. Вот и сегодня у дяди было людно; из большой гостиной раздавались музыка и смех. Кузины, припомнил Лионель, недурно играли на клавесине, особенно старшая. Надо будет не забыть сделать им приличествующий комплимент, а также спросить у графини, как здоровье сына — малыш часто болел.
С недавних пор Лионель раздумывал, не завести ли особую книжку для записи разного рода важных мелочей. Останавливала ерунда: подобные заметки следовало тщательным образом скрыть, и найти одновременно изящный и надежный шифр пока не получалось. Первоначальная идея записывать гальтарскими буквами на талиг показалась недостаточно безопасной — все-таки гальтарский так или иначе знали многие.
Дядюшка сам вышел его встречать, и это польстило. Рослый, с густыми темными волосами, едва тронутыми сединой, он не был красавцем, но выглядел величественно.
— Лионель, мальчик мой, — проговорил он, радушно обняв. — Рад тебя видеть. Знаю, знаю, что ты с дороги, но сегодняшнее общество мгновенно тебя взбодрит. Пойдем со мной.
Лионель неизменно удивляло то, с какой легкостью дядя превращался из по-домашнему обаятельного человека, любителя поучительных историй с моралью в жесткого и острого на язык эстерриора. Ему довелось видеть родственника в обоих воплощениях, и осталось неясным, какая из этих масок более настоящая. Могло выйти, что обе — или ни одна из них.
Гостиная была щедро освещена. Блики свечей играли на расписной крышке клавесина; за инструментом сидела кузина Елизавета. Она наигрывала что-то легкомысленное и, судя по вдохновленным лицам гостей, модное в столице. Лионель искоса осматривал собравшихся: кое-кого он уже не раз встречал, кого-то узнавал по фамильным чертам, однако большая часть общества была ему незнакома. Это было дело поправимым, причем быстро, однако на миг Лионель вновь ощутил себя потерянным и оттого недовольным.
Тогда-то он и увидел Росио.
Со скучающим видом тот стоял, прислонившись к стене. Казалось, будто ни гости, ни клавесин нисколько не занимают его, и в то же время в его позе читалось смутное напряжение. На Росио был черный колет, и на фоне пестро наряженных гостей мрачный образ сразу привлекал взгляд. Свет ласкал волнистые волосы, и то ли от усталости, то ли вдохновленный нежной музыкой, Лионель засмотрелся — и понял вдруг, что на него смотрят в ответ. Взгляд у Росио был цепкий и очень внимательный; хищная улыбка вместе с тем колола.
Непривычно смутившись, Лионель отвел глаза. Он редко смущался, но рядом с Росио вечно чувствовал себя немного неловко, и причины этому найти не получалось. Да, Росио был талантлив и уже успел отлично проявить себя на службе, но это — повод для зависти, а не для робости. Не понимать Лионелю не нравилось, и он постановил себе обязательно разобраться.
Смолк последний аккорд, гости дружно захлопали. Дядя по-родственному подхватил Лионеля под локоть и подвел к гостям. Говоря приличествующие слова и учтиво улыбаясь, он краем глаза наблюдал за Росио. Тот по-прежнему стоял у стены, но теперь у него в руке был бокал красного вина. Захотелось подойти к нему, завязать необязывающий разговор и… Лионель одернул себя. Следовало быть внимательнее; от дядюшки точно не укроется его рассеянность. Поэтому Лионель терпел, вежливо отвечая на одинаковые вопросы о Лаик и планах на будущее. Терпел и ждал, когда его подведут к Росио:
— Вас, разумеется, представлять не нужно, — весело сказал дядюшка. — Но не могу не похвалиться: маркиз Алвасете в Олларии теперь гость редкий, и я крайне доволен, что сумел заманить его в свои сети.
— Ну что вы, господин экстерриор, — голос Росио звучал немного хрипло. — Как я мог вам отказать. У вас неизменно собирается самое блестящее общество.
Дядюшка улыбнулся, принимая заслуженный комплимент.
— Что ж, оставлю вас, — проговорил он, отечески хлопнул Лионеля по плечу и удалился.
Вокруг по-прежнему шумел вечер, сверкали свечи и украшения дам, но их с Росио обняла внезапная глухая тишина, и даже свет словно не достигал их. Росио цедил вино, и Лионель подумал, что и ему следовало бы выпить. Но после долгой дороги даже пара глотков вина могла сыграть с ним дурную шутку.
Обоюдное молчание постепенно становилось едва выносимым, и Лионель решился первым его прервать.
— Я слышал, вы по-прежнему служите на севере.
Вслух это прозвучало куда резче, чем мысленно. Губы Росио изогнулись в недоброй ухмылке.
— А я слышал, вы окончили Лаик. Мой поздравления, граф Лэкдеми.
От сухого обращения Лионель смутился. Происходящее показалось вдруг нелепейшей мистерией: они с Росио были знакомы так давно, но зачем-то притворялись почти чужими. Возможно ли, что им обоим была неуютна столичная жизнь, и оттого они так отчаянно друг перед другом рисовались?
— Можете называть меня по имени, маркиз, — проговорил Лионель, по-прежнему испытывая душевную скованность.
Росио склонил голову вбок и посмотрел на него с интересом.
— И вы тоже можете, Лионель.
Имя, произнесенное вслух, будто бы сняло темные чары. Стало светлее и легче, и Росио словно смотрел на Лионеля по-новому, более оживленно и заинтересованно.
— Если станет скучно, заходите ко мне вечером, — предложил он совсем по-дружески. — Я пробуду в столице еще несколько дней.
— Благодарю за приглашение, Росио, — ответил Лионель, не вполне понимая, были эти слова обыкновенной светской вежливостью или же чем-то большим. — Я обязательно приду.
— Буду ждать.
Более ничего не говоря, Росио вмиг растворился в толпе гостей, и на мгновение Лионель задумался: уж не выдумал ли он себе эту встречу, такую странную и зыбкую.
Ночью Лионель дурно спал и наутро проснулся разбитым, однако обязанности ждали: дядя решил с самого утра показать своему оруженосцу место службы и бегло познакомить с обязанностями, в основном касающимися различных бумаг. Кивая, соглашаясь и стараясь запомнить побольше, Лионель мысленно возвращался ко вчерашнему вечеру. Было ли приглашение настоящим? Существовал лишь один способ проверить, а именно — воспользоваться им.
Вечером, после ужина, Лионель со всей небрежностью поинтересовался, можно ли ему отлучиться.
— Столичные друзья? — поинтересовался дядя.
— Скорее старые друзья, — Лионель улыбнулся. — Маркиз Алвасете пригласил меня к себе. Было бы неловко отказаться.
— Зачем отказываться? Иди, — легко согласился дядя. — До завтрашнего утра ты совершенно свободен.
Откланявшись, Лионель постарался нестись по лестницам и коридорам не слишком стремительно, хотя ноги так и норовили убежать вперед. Нетерпение казалось почти неприличным. Но, с другой стороны, отец учил разумно подходить к выбору друзей. Маркиз Алвасете был хорошим союзником, и полудетское приятельство стоило укрепить.
***
Лионель уже бывал в особняке на улице Мимоз, но прежде, в детстве, дом казался куда огромнее и величественнее. Теперь сооружение из белого камня совсем не напоминало по-южному пышный дворец нар-шада.
Слуга-кэналлиец проводил Лионеля в гостиную. Похоже, Росио действительно ждал его, и от этого осознания сердце забилось чуть чаще. Лионель привычно смирил его и приказал себе мыслить трезво. Предстоял обычный дружеский визит, а не любовное свидание. Впрочем, Лионель и перед свиданиями не испытывал особенного душевного смятения.
— Вы пришли, — проговорил Росио, поднявшись навстречу. — Чудесно.
Он выглядел так, будто едва вернулся из дворца. Черно-синий парадный колет, пышное кружево рубашки, собранные в строгий хвост волосы… Только домашние туфли, недопитый бокал вина на столике и книга, что лежала на диванчике, давали понять, что Росио никуда не уходил. Очевидно, он имел склонность наряжаться, даже оставаясь дома.
Лионель не знал, что ответить на такое, с позволения сказать, приветствие, и оттого кивнул. Он опустился в предложенное кресло, пытаясь выглядеть уверенно и небрежно — и отчетливо ощущая, что не выходит ни то ни другое.
— Желаете вина или шадди? — спросил Росио.
Его взгляд казался неуютно пристальным, подмечающим все неловкие детали. Лионель выпрямил спину и сказал, что не отказался бы от вина и согласился на «Кровь», хотя обычно предпочитал «Слезы». Вопреки ожиданиям, Росио не стал звать слугу; он сам протянул Лионелю наполненный бокал.
Наверное, следовало расспросить о службе, разбив этим молчание, но взгляд скользнул по золоченой обложке книги, что Росио так и не убрал. Эта вольность, надо сказать, удивила: в Сэ полагалось читать в библиотеке, и это правило не нарушал никто.
— Знаете гальтарский? — спросил Росио, заметив интерес.
— Посредственно, — признался Лионель. — Но читать могу, пусть и не слишком бегло.
Он не стал упоминать, что пережил краткий, но насыщенный период увлечения гальтарской мистикой. Древнее величие влекло его несказанно, и Лионель, смутно стыдясь, то воображал себя всесильным анаксом, то пытался представить себе смертное обличие Ушедших, то вздрагивал от примерещившегося в темноте отблеска лиловых глаз закатных тварей. Милле из сочувствия тоже пытался найти в себе интерес к старым сказкам, но в нем всегда было слишком много жизни и мало желания рыться в пыли эпох. Постепенно и Лионель забыл о своей пылкой тяге к истории: настоящая жизнь была куда важнее, чем выдумки, в которых так и тянуло увязнуть.
— В таком случае рекомендую: удивительно толковое сочинение, особенно если интересуетесь гальтарщиной. Обычно авторы увлечены либо сказками, либо реальностью, что за этими сказками прячется, и эта книга — редкий пример гармоничного сочетания двух подходов.
Росио ухмыльнулся, и показалось, что он прекрасно осведомлен о былом интересе Лионеля. Захотелось отвести глаза, но подобное стало бы поражением.
— Вы действительно верите в существование Ушедших и… прочее?
— Я верю в древнюю кровь, потому что не верить в нее глупо и опасно, — сказал Росио. Он смотрел в сторону, и отчего-то казалось, что одновременно он вглядывается в свою душу. — А что до остального… Правда иной раз бывает весьма причудлива и удивительна, потому я предпочитаю быть открытым всему. Вы знаете, что одна из надписей на руинах древней Гальтары гласит: «На каждого найдется свое безумие»? — неожиданно спросил он, снова взглянув на Лионеля. — Это высказывание кажется мне удивительно точным и притом не лишенным остроумия. Хотя бы за одно это следует быть благодарным нашим древним предкам.
Лионель вспомнил вдруг свои прежние мысли о Росио и безумии, а следом — полузабытый подслушанный разговор. Он больше не имел значения, как и любое несложившееся, и Лионелю не следовало подслушивать, но забыть совсем отчего-то не получалось. Примиряло одно: однажды, когда Лионель окончательно станет взрослым, они с отцом поговорят обо всем, и об этом тоже.
— Раз уж мы заговорили о мистике, — протянул Росио и сделал глоток вина, — меня часто посещают предчувствия. Например, я знал, что вы придете именно сегодня, и не ошибся. А вы действительно хотите служить в Олларии?
Лионель моргнул: такого вопроса он вовсе не ожидал. Росио вел беседу совсем не так, как было принято, и хотелось ответить ему чем-то столь же неподобающим. Например, честностью.
— Служба в Олларии — разумный шаг, но вы спросили меня о том, чего я хочу… — Лионель сделал паузу и спокойно произнес: — Нет, я не хочу. Но я буду продолжать.
Собственная искренность удивила: он не верил, что сумеет признаться, не верил, пока слова не сорвались с языка. Росио улыбнулся и посмотрел на Лионеля с новым, будто бы жадным интересом.
— Жизнь слишком коротка, чтобы жить чужими целями. Что еще паршивее, мы никогда не знаем, когда она закончится. Подумайте, Лионель, стоит ли долг, что вы сами на себя возложили, таких жертв.
Его ухмылка была насмешливой и вместе с тем необидной. Она подзуживала, подталкивала к ненужным, опасным мыслям и желаниям. Лионель был слишком взрослым для снисходительности к себе, но… Но все же он был еще юным и чувствовал это сейчас как никогда ярко.
— Вы предлагаете мне сбежать в армию? — прямо спросил Лионель.
— Отчего же нет, — Росио легкомысленно дернул плечом. — Мне кажется, вас отпустят. Скажите, что хотите быть ближе к брату.
Лионель вдруг вспомнил, что все братья и сестры Росио мертвы, и за свое счастье, за Эмиля и малыша Арно стало неловко.
Одним махом опустошив бокал, Росио прибавил:
— Подумайте о моих словах. А пока что позвольте налить вам еще вина.
За «Кровью» и разговорами они засиделись допоздна, и четыре года разницы в возрасте, что прежде казались пропастью, превратились вдруг в нечто вовсе незначительное. Росио рассказывал о Торке так, что даже снег и бесконечный холод выглядели предвестниками захватывающих приключений, и Лионелю отчаянно захотелось бежать туда, к свободе и легкости. Потом снова заговорили о гальтарщине, и Лионель признался в своем прежнем горячем увлечении. Взамен Росио поделился забавной историей о том, что старший брат пугал его закатными тварями и прочими ужасами, а он верил и даже рассчитывал вызвать этих тварей на смертный бой.
С Росио оказалось легко; он, как выяснилось, умел быть веселым и простым, и под конец вечером они, не сговариваясь, начали говорить друг другу «ты».
— Надеюсь, это не последняя наша беседа, — сказал Росио, когда Лионель все-таки решил прощаться.
— Это взаимно.
— Подумай все же о Торке, — глаза Росио влажно блеснули в свете свечей. — Похоронить себя в столице всегда успеешь.
Той ночью Лионелю приснился загадочный сон. В нем была плохо освещенная галерея, что никак не кончалась. Когда глаза привыкли к темноте, Лионель увидел немолодого человека, что неслышно шел с ним шаг в шаг. На нем был желтый халат на гоганский манер; его карие глаза смотрели безо всякого выражения.
— Время есть, блистательный, — сказал он.
Язык, на котором говорил человек, был незнаком, но Лионель отчего-то понимал его. Он проснулся на самом рассвете, с бешено колотящимся сердцем, и весь день чувствовал себя не на своем месте.
Вечером пришла посылка от маркиза Алвасете: в ней была вчерашняя книга на гальтарском и короткая записка. Росио сообщал, что спешно уезжает на север и попрощаться лично не успеет, писем писать не любит, однако ждет новой встречи и в качестве извинения прилагает книгу.
Книгу Лионель твердо решил прочесть поскорее, но в вихре дней и круговороте обязанностей это светлое намерение несколько забылось. К тому же чтение на гальтарском в самом деле давалось Лионелю не слишком легко. Мысли же о Торке, напротив, становились все навязчивее, и студеный край, где он никогда не бывал, созданный из рассказов Росио и редких писем Эмиля, даже являлся во сне.
Экстерриория казалась интересной лишь со стороны — на деле это было обыкновенное присутственное место с бумажной волокитой. А может, к по-настоящему занимательным вещам Лионеля не допускали. Как бы то ни было, спустя три долгих месяца он взмолился о пощаде.
Дядюшка был человеком незлобивый и умел уступать. Повздыхав о неугомонном племяннике и припомнив притчу о лисице, которую манил виноград в чужом саду, он дал ему полную свободу и наилучшие — пусть и совершенно незаслуженные — рекомендации.
Так началась Торка, и позже, оглядываясь назад, Лионель вспоминал ее как самое светлое время своей жизни. Светлое — и очень короткое.
----- CHAPTER BREAK -----
Первым, что увидел Лионель, придя в себя, были огромные синие глаза.
— Очнулся, наконец! — воскликнул знакомый голос, почти неотличимый от его собственного. — Я уже хотел родителям писать. Ну, Леворукий, чтоб тебя…
— Тише, Эмиль, — синие глаза недобро прищурились. — Не кричи и не тряси его за ногу.
Лионель сглотнул густую слюну. Синие глаза принадлежали Росио, голос — Милле, но что же случилось с ним самим?.. Память не слушалась. Это была безопасная вылазка, и теньент Лэкдеми вовсе не собирался геройствовать и забираться дальше, чем приказано.
— Что произошло? — хрипло спросил он.
— Я думал, это ты нам расскажешь, — отозвался Росио.
Он сидел у его постели, хотя наверняка должен быть в тысяче других, более важных мест. Неужели случилось нечто настолько серьезное?..
— Ты упал, — тихо сказал Милле. — Сорвался со скалы. Причем никто не заметил, как это произошло. Ты счастливчик, дело обошлось легким переломом руки, но…
— Ты не просыпался, — продолжил за брата Росио. — Почти четыре дня. И никто не мог понять причину.
— Я… Я не помню, — удивленно проговорил Лионель.
Он действительно не помнил. Рука болела, и это было объяснимо, но остальное… Память была как чистый лист. Лионель даже не помнил, виделось ли ему что-то или он просто валялся без памяти. Милле выглядел мертвенно-бледным, будто не спал все эти бесконечные дни и ночи; Росио смотрелся не лучше.
— Скажу лекарю, что ты очнулся, — Милле поднялся на ноги. — То-то он удивится!
Поколебавшись, он вдруг склонился и порывисто обнял Лионеля.
— Не делай так больше, — коснулся уха судорожный шепот. — Что бы ты ни задумал — не делай. Не бросай меня одного.
Лионель хотел было сказать, что ничего не делал, что все это — нелепая случайность, но брат уже отстранился и поспешил удрать. Они с Росио остались одни.
Лионель почувствовал неловкость, совсем как в ту столичную встречу. Они в Торке успели сблизиться и, пожалуй, действительно сдружиться: когда выпадало время, вместе пили, шутили, обсуждали провинциальное общество, начальство и сослуживцев, неизменно сходясь в мнениях о них. О гальтарщине они больше не заговаривали. Лионеля иногда тянуло самому начать разговор… Но он робел.
Сложно становилось в те мгновения, когда они с Росио замолкали. В тишине связь, что установилась между ними, становилась слишком ощутимой, как гладкая поверхность стола или бархатная мягкость дивана. Лионель, разумеется, слышал о мужчинах, что находят удовольствие в чувственной помощи друг другу, но связь с Росио была иной, не плотской. Сейчас, вернувшись из забытья, Лионель ощущал ее с новой силой. Плохо, что Милле ушел, рядом с ним было легче.
— Если ты пытался доказать свою удаль, то вышло глупо, — раздраженно бросил Росио. Он будто злился сам на себя за проявленное беспокойство.
— Знаю, что глупо, — сказал Лионель. — Вот только не помню, что именно. Будто нечто… уронило меня. Звучит как бред, да?
— Может быть, — ответил Росио после паузы. — Но хорошо, что ты вернулся. Впредь будь осторожнее.
Лионель отметил, что тот словно не договаривал нечто важное, но как о том спросить, он не знал. К тому же пришел лекарь, шумно радующийся ожившему больному, и стало не до болтовни.
Уже на следующий день Лионель почувствовал себя куда бодрее и поднялся с постели. Рука также заживала стремительно, и совсем скоро Лионель вернулся в строй. Все решили, что со скалы он упал, воплощая некую хитрую задумку, и разубеждать было глупо, хоть от начальства за выдуманное самоуправство и досталось. Вновь надевая черно-красный мундир с крылатой кошкой на плече, Лионель подумал странное: «Хорошо, что меня не забрали». Эта мысль отправилась в копилку к другим, схожим.
Схожим мыслям, схожим снам, схожему ощущению слепой обреченности.
***
Слепая обреченность — вот, что чувствовал Лионель, узнав о смерти отца.
Это должно было случится, причем именно так, внезапно, не ко времени, болезненно, и Лионель всегда это понимал, просто верить не хотел. Он сидел в кабинете, что принадлежал не ему, носил титул, до которого не дорос, тупо смотрел на ворох важных бумаг и продолжал не верить.
Они так и не поговорили. Не поговорили о том, что будет, когда отца не станет. В редкие встречи всегда находились другие темы и занятия, а однажды неизбежной беседе помешал Росио, влюбленный и умирающий. Внезапно вспыхнувшая страсть к не той женщине привела его в руки врагов и почти убила. Откровенно сказать, когда Лионель увидел своего друга окровавленным на ступенях особняка на площади Оленя, он так и подумал: Росио — не жилец. Это холодное осознание сжало сердце латной перчаткой, и захотелось переиграть судьбу, спасти, обменять на кого угодно.
К счастью, Росио выкарабкался. Однако с отцом Лионель так и не побеседовал, и теперь хотелось обвинить в этом друга, просто чтобы не оставаться с горем один на один.
— Ты наверняка удивишься, если я тебе скажу, да и глупо сейчас это вспоминать… — мама помолчала. — Поначалу я думала, что твой отец совсем меня не любит. Что он выбрал меня за размер приданого. Мои родители были щедры.
Лионель вздрогнул. Он совсем забыл, что не один, что матушка сидела на том месте, где прежде сидел он сам. Отвечать не хотелось, но и молчать было невозможно: бросить мать одну в горе, в бескрайнем море воспоминаний, Лионель никак не мог.
…Но в чем же состояла причина щедрости семьи Рафиано? Ответ напрашивался недостойный, и Лионель не хотел его признавать, но выпытывать правду тоже не хотел, только не сейчас.
— Отец любил тебя. Я это знаю.
— Я тоже знаю, — мама слабо улыбнулась. — Я быстро это поняла, Арно очень старался, но поначалу я много грустила. Сэ располагает к такому, не находишь?
Лионель ничего не ответил. Он смотрел на бумаги, что ждали его внимания, и не мог к ним прикоснуться. Только не под темным взглядом материнских глаз; возможно, оставшись наедине, Лионель перестанет чувствовать себя таким… вором. Он знал, что повзрослел, он знал даже, как открыть изнутри кабинета тот тайник, в котором прятался однажды. Но это не меняло главного — чувства потерянности, которое было куда больше чувства потери.
Как и всегда, мама чутко поняла его без слов.
— Не буду тебе мешать, — проговорила она, поднявшись. — Но постарайся спуститься к ужину.
Слушая шелест ее юбок, Лионель подумал, что не хочется спускаться к ужину и притворяться главой семьи. Но выбора ему не оставили.
— Дела должны быть в порядке, — проговорила мама, уже стоя у двери. — Я никогда в них не лезла, но твой отец… Он иногда делился со мной, хоть и всегда отказывался от той скромной помощи, что я могла предложить. Ты тоже можешь делиться, если так тебе станет легче.
Лионель кивнул. Он сомневался, что дела в порядке, он ясно вспомнил подслушанный разговор; теперь было куда сложнее сделать вид, что его никогда не было. Отец определенно нашел некое решение, но какое именно и насколько оно было неприятным… Лионель снова подумал о Росио. Его отец, соберано Алваро, мирно скончался несколько лет назад, а сам Росио едва не погиб этой весной.
Надо сказать, Росио легко пережил смерть своего отца. Между ними всегда существовала некая то ли обида, то ли горькая недосказанность.
...Не могло ли случиться так, что в покушении на Росио неким образом замешан отец?
Прикрыв глаза, Лионель потер виски. Он выдумывал небылицы, причем оскорбительные, лишь бы забыть о том, что один теперь отвечает за всю семью. Ни злостью, ни слезами этому горю не помочь. Да и плакать почти не хотелось. Лионель знал за собой, что сильные чувства приходят к нему будто с запозданием. Наверное, так будет и в этот раз.
Бьющее в окно солнце грело затылок, и Лионель плотнее задернул портьеры. В полумраке сосредоточиться вышло проще. Лионель представил, что это — лишь ученическое упражнение, задание от строгого ментора. Представил, что отец на самом деле жив.
С новым настроем стало легче.
На первый взгляд могло показаться, что дела действительно в относительном порядке… Но только на первый. Лионель приказал принести приходно-расходные книги за прошлые годы и убедился, что их земли давно были убыточными. После подслушанного разговора Лионель предполагал подобное, но прямо отец никогда об этом не говорил. Он доверял их управляющему, которого назначил — старику Луи, уроженцу Эпинэ, однако сам больше интересовался военной службой, чем делами поместья, и к такой же жизни готовил сыновей.
Сейчас Лионель был как никогда этим недоволен. Он знал, что мог вызвать Луи на строгий разговор, мог бы даже сменить управляющего, мог бы расспросить о том, кто занимал эту должность прежде и наверняка узнать, что человек этот был нечистым на руку подлецом. Но что толку, если он имеет лишь приблизительное представление о том, как все устроено! Да и военная служба… От мысли, что придется запереть себя на юге, в поместье, вдали от настоящей жизни, делалось тошно.
Скорее всего, отец хотел ввести наследника в курс дела, просто не успел, не сумел предвидеть свою раннюю смерть. И наверняка он отыскал некий удобный выход… Лионель посмотрел на документы, что были написаны, насколько он мог судить, на языке гоганов. К ним прилагался перевод на талиг — как хотелось верить, точный.
Сглотнув неожиданно горькую слюну, Лионель обратился к бумагам, и с каждой прочитанной строкой ему все отчетливее казалось, что рассудок покидает его. Это была нелепая шутка, розыгрыш… Однако бумаги выглядели солидно и подлинно.
Первый из гоганских документов был старым, потемневшим от времени; чернила, однако, не выцвели. Это был договор об огромном кредите в залог поместья Савиньяк и всех прилегающих к нему земель. Судя по подписи, договор заключил дед, тот самый игрок, любимец женщин и, похоже, отвратительный землевладелец — ведь именно с него начались все их беды. Разумеется, выплатить такой долг ему оказалось не под силу, и обязательства перешли к сыну. А теперь и к Лионелю, вот только залог изменился.
Понять, отчего отец попросил еще один заем, не получалось. Возможно, сказалось несколько неурожайных лет или некие большие непредвиденные траты. Теперь уже не узнать, да и не имело это значение: в новом кредитном договоре залогом, помимо прочего, стала… кровь? Лионель перечитал строку несколько раз, пытаясь понять, что это — неточность перевода или… Не Сэ и земли вокруг него, не Сакаци, что находилось сейчас под управлением Алата. Кровь. Но как предполагалось ее отдавать? Значило ли это смерть, и если значило, то чью — графа Савиньяка или любого, в ком течет кровь? Никаких уточнений на этот счет не имелось.
Лионель нахмурился. Происходящее показалось зыбким, мутным, и на него накатила дурнота. Зачем кому-то, пусть даже и гоганам, известным своими чудными обычаями, просить такой странный залог? Для некого ритуала? Свои традиции гоганы хранили в строжайшей тайне, и оттого оставалось лишь гадать, чем может быть этот ритуал. Лионель читал одну и ту же строку до тех пор, пока каждое слово не отпечаталось в памяти. Он все равно не понимал и хотел вернуть отца, чтобы объясниться. Безумие, дурной сон, чья-то нелепая выдумка, вот чем это было.
Но отца уже не воскресить, его тело давно остыло. Ежегодная сумма выплаты, впрочем, казалась вполне терпимой — если, разумеется, не случится страшного неурожая или разрушительной войны. О крови можно было пока не думать.
Мелькнула мысль найти толкового юриста и оспорить договор в суде, но… Все внутри противилось огласке. Случившееся было грязным семейным делом и им должно остаться.
Забыв о времени, Лионель небрежно отослал слугу, что сообщил об ужине. Когда он поднялся с кресла, чтобы размять плечи, и выглянул в окно, то увидел, что солнце почти село и небо окрасилось темно-лиловым. Отчего-то Лионель вспомнил, как сорвался в пропасть — вернее, как очнулся после, спустя четыре дня. Не могло ли это быть связано с кровавым долгом? Что, если именно в тот день отец промедлил с возвращением условловленной части?
И этого уже не узнать наверняка, но если верить указанной в бумагах дате, связь имелась. Похоже, Лионель действительно мог умереть.
Происходящее напоминало пьесу с избитым сюжетом: коварные гоганские кредиторы, добродетельный герой в стесненных обстоятельствах, необычные долговые обязательства. Хотелось уснуть и проснуться в той жизни, где все легко и понятно. Пусть и без отца.
Лионель медленно выдохнул, возвращая уверенность. Следовало рассуждать спокойно, без лишних чувств. Безусловно, брать взаймы у гоганов было небезопасно, но его предок отчего-то решил рискнуть, и Лионелю остается только продолжать начатое, а не бегать от долгов. Интересно, когда ему назначат встречу? Наверняка кредиторам захочется взглянуть на нового наследника.
«Нет, — сказал себе Лионель, глядя на вспыхивающие в небе звезды. — Это не они направили руку Борна. Иначе мне бы уже сообщили, что долг уплачен».
Было и еще кое-что, одна мимолетная, стыдная радость: по всей видимости, с семейством Салина отец так и не договорился. Следовательно, Росио можно по-прежнему называть другом. Облегчение, что встрепенулось в сердце при этой мысли, было почти неприличным для скорбящего сына.
Неожиданно дверь тихонько скрипнула. Лионель обернулся и увидел физиономию малыша Арно. Заходить без разрешения тот явно опасался, но темные глаза горели решимостью, и начал он с обвинений:
— Ты не зашел ко мне сегодня! Совсем меня не замечаешь.
— Малыш, я был занят, — устало ответил Лионель.
Он понимал, что несправедлив: Арно мало знал отца и не слишком остро переживал его утрату, но то, что матушка и братья отдалились от него, чувствовал безошибочно и обижался.
— Вечно ты занят! — губы Арно дрогнули. — Всегда занят!
Он нарочито громко хлопнул дверью; по коридору раздался злой топот маленьких ног. Лионель подумал было пойти за ним, но удержал себя: утешать и мириться не было сил.
Есть не хотелось, говорить с кем бы то ни было — тоже. Лионель запер бумаги, спрятал ключ и вышел из кабинета. Он представлял, как дойдет до своих комнат, ляжет в постель и провалится в сон, мутный и беспокойный, но все-таки сон.
Однако у Милле оказались другие планы. Он встретил Лионеля в спальне, устроившись у камина с кувшином вина и тарелкой сыра.
— Ты не спустился к ужину, и я решил сам о тебе позаботиться, — сообщил он с виноватой улыбкой. — Послушай, Ли… Я тревожусь за тебя. Мы все тревожимся.
— Не нужно, — сухо отозвался Лионель.
Ему хотелось остаться одному и уснуть, или хотя бы смотреть в темный потолок, но не говорить и не тревожить тягостную черноту в груди. Нужно дать ей время, она уйдет сама.
— Не один ты скорбишь, — Милле отвел взгляд. — Но я признаю, что ты и матушка… Вам больнее.
Это было правдой, хоть и признавать ее было неприятно: Милле никогда не был особенно близок с родителями, особенно с отцом. Иногда Лионелю казалось, будто он забрал себе всю любовь, оставив брата ни с чем. Но тот не казался по-настоящему этим угнетенным.
— Выпей со мной, — попросил Милле. — Ради меня, если тебе будет так легче.
Лионель задумался: так, пожалуй, и в самом деле было легче. Он опустился на шкуру и принял бокал из рук брата. Они выпили молча, без слов понимая, за кого пьют, и снова наполнили бокалы. Лионель быстро потерял им счет. Он опомнился, когда понял, что плачет, уткнувшись Милле в плечо и беспомощно сминая батист его рубашки. В ответ брат осторожно гладил по спине и что-то шептал, но Лионель был слишком пьян, чтобы разобрать хоть слово.
— Прости меня, — проговорил он, с усилием отстранив заплаканное лицо. — Я не должен был… Я должен держаться. И с Малышом поссорился. Он злится, что я его не замечаю.
— Ты держишься, — Милле улыбнулся; в его глазах тоже стояли слезы. — И я тебя держу, а ты меня. Так будет всегда. А Малыш завтра тебя простит, вот увидишь.
Лионель зачем-то вспомнил кредитные бумаги и кровь, что стала залогом. Их кровь, их и малыша Арно.
— Всегда, — повторил Лионель, поборов приступ тошноты.
Милле помог ему подняться и лечь на кровать и сам устроился рядом. Они уснули, как бывало в детстве, вцепившись друг в друга и держась за руки. Лионель чувствовал покой, почти умиротворенность… Пока не осознал, что в его спальне есть некто третий, пока незримый.
Вокруг горели свечи, много свечей. Лионель не помнил, как зажег их. Он приподнялся на локтях, посмотрел вбок и увидел, что Милле нет рядом. И когда только он успел уйти?.. И как только сумел! Милле ведь тоже был порядочно пьян.
Приглядевшись, Лионель понял, что спальня тоже выглядела незнакомо. Света было достаточно, но рассмотреть получалось лишь клубящуюся черноту и очертания картин на стенах. Картин, которых на самом деле не было.
— Третьего долга не будет, блистательный Лионель, — сказал голос. — Придется выплатить этот.
Лионель повернулся на его звук и увидел уже знакомого человека в черно-желтых одеждах.
— Почему мы встретились здесь? — спросил он самое глупое из возможного, не понимая толком, где расположено это самое «здесь».
— Так быстрее, и здесь нам проще договориться друг с другом, — ответил человек.
Язык, на котором он говорил, снова был незнакомым и понятным. Как же звали этого человека? Лионель был уверен, что под договором было выведено некое имя, но отчего-то не мог его вспомнить.
— Вы можете называть меня Енниолем, блистательный, — проговорил человек, будто услышав его мысли. — Или не называть никак. Это не имеет значения. Мы называем свои имена для вашего удобства, блистательные.
— Отчего так? — спросил Лионель, хотя внутри уже знал ответ.
— Наши истинные имена мы никому не говорим, потому как имя дает власть над тем, кому оно принадлежит.
Енниоль улыбнулся, и улыбка эта была крайне неприятной, фальшивой, как и названное имя.
— Полагаю, великолепный Лионель хотел бы скорее обсудить дела и вернуться ко сну, — продолжил он. — Постараюсь не злоупотреблять вниманием и смиренно напомню, что долг взимается единожды в год, в условленный день. К вам будет приходить мой человек, вы его ни с кем не спутаете. Более в течение года мы вас не побеспокоим. В этом году отец великолепного не успел заплатить необходимую часть, и на Осенний Излом мы с вами встретимся, — он помолчал. — Мне известно, что слова не облегчают горя, но позвольте сказать, что мы так же скорбим о потере великолепного. Достопочтенный Арно был благородным и честным человеком.
Лионель разозлился. Да что этот гоган знал о его потере! Однако роскоши оскорблять кредитора у него не имелось.
— Что, если… Что, если я не смогу заплатить? — спросил Лионель.
— Как я уже сказал сиятельному, третьего долга не будет, — отозвался Енниоль. — То не моя воля, но решение общины. В случае, если долг не может быть уплачен, мы с сожалением будем вынуждены забрать залог.
— То, что принадлежит моей семье, — Лионель выдохнул. — И…
— И нечто большее, — закончил за него Енниоль. — Таков договор.
— Кто именно? — прямо спросил Лионель. — Кого вы заберете? Меня и всех братьев?
— Мы не можем знать, сиятельный Лионель, — Енниоль развел руками. — Того, на кого будет указано. Кровь — материя непростая.
Руки сами собой бессильно сжались в кулаки. Лионель чувствовал себя бьющейся в сетях рыбой. Он понимал, что в ловушке, но продолжал бессмысленно и безнадежно искать выход.
— Мы убеждены, что вы сможете выплатить долг, — с неприятно покровительственной интонацией сказал Енниоль. — Теперь же великолепному пора возвращаться. Опасно оставаться здесь слишком долго.
Он щелкнул пальцами, и Лионель проснулся.
За окном щебетали ночные птицы и трещали цикады. Рядом спокойно спал Милле. Свечи не горели, но темная комната была родной и привычной. Можно было убедить себя в том, что это — лишь сон, отпечаток дневных переживаний. Но Лионель не мог поверить в такой очевидный самообман.
Следующий платеж был назначен на осень, и до нее осталось не так много времени.
----- CHAPTER BREAK -----
О службе на севере теперь не могло быть и речи: графу Савиньяку полагалось беречь себя. В иной ситуации Лионель бы заспорил и не позволил вновь запихнуть себя в столицу, но от одной мысли, что Милле придется разбираться с долгами и разговаривать с достопочтенным Енниолем, на душе стало паршиво. Лионель не рассказал брату ничего, не стоило ему мучить себя, и ни с кем другим он также не стал делиться.
Должность капитана королевской охраны оказалась не такой уж скучной. Свободы Лионелю недоставало, однако хватало возможностей наблюдать за людьми, угадывая их истинные мысли и намерения. Интерес представляло меньшинство — взять хотя бы короля, который и снаружи, и внутри был одинаково бесполезным тюфяком, — но подобное было делом обычным. Лионель еще в детстве понял, что чаще всего люди неимоверно скучны. Службу скрашивал и Росио: недавно произведенный в маршалы, он стал чаще наведываться в столицу.
Росио было тесно в Олларии, как и Лионелю, но он не умел терпеть даже малейшую скуку и развлекался как умел, в основном — дуэлями. Иногда Лионель присоединялся к нему в этих забавах, иногда — пытался отговорить от совсем безумных поступков. Как бы то ни было, Росио обладал счастливым даром отвлекать, и рядом с ним Лионель почти забывал о долгах, ответственности и тоске. Время от времени Лионель ловил на себе его вопросительный взгляд и знал, что тот выслушает его, если вдруг захочется пооткровенничать. Но слова все равно не шли с языка. Лионель думал порой, что тот подслушанный разговор и невоплощенный замысел отца будет вечно стоять между ними, не позволяя окончательно сблизиться.
— Тебе надо как следует развеяться, — сообщил Росио в один из вечеров.
— А чем по-твоему я занят? — Лионель салютовал ему бокалом.
— Не так, — Росио мотнул ногой в изящной туфле. — Пьянство — тоже дело скучное, хоть и приятное. К тому же пить в дурном настроении затея плохая. К вину следует подходить с легким сердцем.
— И что ты предлагаешь?
У Лионеля были самые темные подозрения относительно Росио и его понятий о развлечений, и с огромным удовольствием он бы продолжил пить вино в уютной гостиной особняка на улице Мимоз. Однако противиться Росио, вознамерившемуся как следует погулять, не смог бы даже монах-эсператист.
— Думаю, нам следует поехать к дамам, — предложил Росио. — Это тебя развлечет.
— Сомневаюсь, — покачал головой Лионель. — Тебе не кажется, что женское общество сродни вину? В том смысле, что приобщаться и к тому, и к другому лучше в приподнятом настроении.
Обычно он не возражал против подобных удовольствий, но в последнее время обязанности отнимали слишком много времени, и близость с дамами, даже доступными, стала восприниматься как неблагодарный труд.
— Возможно, — Росио дернул плечом. — Но что тогда остается, дуэли? Их, как ты верно заметил недавно, и без того слишком много. Надо ведь и в живых кого-то оставлять. Решено, — он хлопнул себя по колену. — Едем к дамам.
Пожалуй, Лионель все еще мог отказаться, но оставаться одному не хотелось, и оттого он подчинился чужому решению. Росио выбрал заведение, в котором они бывали не раз, и Лионель уже знал на кого укажет. Была одна хрупкая брюнетка, умело изображающая тонкую смесь из трепета, послушания и страсти. Росио же, насколько Лионель мог судить, всегда предпочитал кого-то нового. Со стороны это напоминало охоту: он медленно цедил вино, рассматривал девушек и делал всегда неожиданный выбор.
Так же случилось и сегодня.
— Как тебе те близняшки? — поинтересовался Росио, кивком указав на двух одинаковых смуглых девиц.
Обычно Лионель предпочитал белую кожу, но эти были и в самом деле хороши. Заметив к себе интерес, девушки улыбнулись, однако без позерства и подобострастия. Это тоже располагало.
— Уверен, что справишься с двумя? — шутливо спросил Лионель.
— Отчего ты решил, будто я собираюсь справляться один? — Росио поднял бровь. — Я рассчитывал пригласить тебя.
Лионель едва не подавился вином. Они не в первый раз вместе ездили к дамам, однако прежде неизменно расходились по разным комнатам. Не то чтобы Лионелю было, чего стыдиться, да и поглядеть на Росио без одежды было смутно интересно, но… Что-то останавливало его, некое неуловимое взаимное напряжение, начавшееся еще в Торке. Росио был красив, иногда даже слишком красив, и переступать грань, отделяющую дружбу от влечения иного рода, не хотелось.
— Или тебя все-таки смущает, что наши красавицы — близнецы? — вкрадчиво спросил Росио. — Наводит на определенные… мысли?
— Вовсе нет! — поспешно ответил Лионель. — Ты… Ты ужасный пошляк. Меня это вовсе не смущает.
Однако чтобы изгнать из головы воспоминания о невинных и пьяных ночах, проведенных в одной постели с Милле, потребовалось некоторое усилие. Все-таки Росио, мерзавцу этому, удалось… зацепить.
— Ну, раз ты не желаешь уединения и не уверен в своих силах, мой дружеский долг — помочь тебе, — ядовито бросил он.
— Знал, что всегда могу на тебя положиться, — в тон ему ответил Росио.
Они поднялись в комнату, и лестница показалась слишком узкой для четверых. Росио крепко обнимал свою девицу и ухмылялся, как Леворукий, а Лионель смотрел на него, хоть и понимал, что не должен смотреть так. Не должен смотреть вообще, если каждый взгляд превращается в откровенное любование.
Дверь захлопнулась, и обычный звук показался неприятно громким. Девушка ловко избавила Лионеля от колета, затем помогла стащить рубашку и принялась за штаны. Она улыбалась, и Лионель понимал, что та красива, что ему хочется прикоснуться к ней, но близость Росио, его дыхание, его запах — все это отвлекало.
Нет ничего особенного в том, чтобы предаться страсти на одной постели, рядом с близким другом. Даже одну девицу разделить не грех, это вовсе не значит… Это не значит ничего.
Лионель завалил даму на широкую кровать и краем глаза отметил, что Росио сделал так же. Он был привычно порывист, крепко сжал запястья своей любовницы и прикоснулся губами к ее шее. Лионель отвел взгляд; он пришел в эти комнаты не чтобы смотреть, и уж точно не чтобы смотреть на Росио.
Позволив девице облизнуть два пальца, Лионель резко загнал их в горячую, подготовленную щель. Ему не нравилось спешить даже со шлюхами — и в то же время слишком нравилась иллюзия удовольствия, что получала с ним дама, пусть и продажная. Заменив пальцы членом, Лионель вошел и, позволив немного привыкнуть, начал размеренно двигаться. Он не хотел смотреть на Росио, но взгляд сам выхватывал широкие шрамы на спине — вечное напоминание о несчастливой, не сложившейся любви. В том, как волосы скрывали их, Лионелю почудилось нечто трогательное. Он посмотрел ниже: бедра у Росио были поджарые, узкие; наблюдая за их ритмичными движениями, Лионель почувствовал, как в паху становится еще тяжелее.
Не нужно было смотреть, но он продолжал. Росио позволил шлюхе стиснуть свое горло, несильно, но Лионель увидел другое. Он увидел себя, лежащего под Росио с разведенными ногами, и свою ладонь на белой шее.
Не нужно было смотреть, не нужно было пить, не нужно было приходить сюда с Росио. Прикрыв глаза, Лионель начал вбиваться бездумно, желая лишь одного — кончить поскорее. Росио шептал что-то на кэналлийском и тяжело дышал, и хотелось, чтобы они с ним остались вдвоем. С этой мыслью Лионель излился; судя по стону, Росио ненамного от него остал.
Они лежали, раскинувшись на кровати бок о бок, все еще задыхающиеся после торопливой любви.
— Ли, — позвал Росио незнакомо кротким голосом.
Лионель повернул голову вбок, и в его губы мгновенно впились властным, коротким и горячим поцелуем; затем крепкая ладонь оттянула волосы, заставив отстраниться. Девицы внимательно смотрели на них, и снова в груди всколыхнулось: вот бы остаться только вдвоем.
— Что на тебя нашло? — тихо спросил Лионель. Он был ошарашен и не понимал, что ему полагается чувствовать. Гнев? Но ему хотелось этого, пусть и неосознанно, пусть он так и не смог облечь потребность в слова. Желание поцеловать самому, этим показав свою власть? Губы Росио были недостижимо далеко.
— Ну не шлюх же мне целовать, — бросил тот с ухмылкой. — Было хорошо.
Лионель не понял, о чем были эти слова — о проведенном вечере или о коротком поцелуе. Он подумал совсем другое, вовсе не относящееся к случившемуся.
«Хорошо, что ты жив. Хорошо, что мне не надо тебя предавать. По крайне мере, не сейчас».
Про поцелуй они не вспоминали; к дамам Росио больше не звал. Некоторое время Лионель раздумывал, не купить ли ему юношу, чтобы удовлетворить растравленный аппетит и, чего скрывать, любопытство. Прежде ему не довелось обзавестись подобным опытом — как и Росио, если верить его вскользь оброненным словам.
Однако Лионель так и не решился. Купленная близость ничем не напоминала тот торопливый пьяный поцелуй, она не станет заменой и не поможет забыть.
***
На Осенний Излом пришло время отдавать долг. Встречу назначили в Сэ, и Лионель весьма беспокоился, пусть и располагал нужной суммой. Он приказал матери себя не беспокоить, и та подчинилась, однако взглянула вопросительно. Объясняться с ней Лионель пока что не был готов. Худой рыжий гоган, похожий на бастарда Манриков, появился неслышно; даже слуга, что привел его в кабинет, смотрел словно бы мимо него. Он коротко приветствовал его на ломаном талиг и более ничего не говорил. Пересчитывать деньги гоган не стал и удалился так же неслышно.
После его ухода Лионель долго стоял у открытого окна, вдыхая сырой воздух. Он почувствовал себя немного более свободным, хоть и знал, что долг будет держать в рабстве и его самого, и его потомков. Однако, если не пропускать платежей, ничего плохого не случится. Следовало верить хотя бы в это.
Ответственность за семью показалась Лионелю тяжелым венцом, что все теснее сжимается на голове.
Вернувшись в Олларию, он все же посетил бордель для клиентов с более особенными запросами. Лионель ничего не ждал, он лишь хотел получить опыт и перекрыть им тот поцелуй, что не шел из головы. Он жаждал свободы хотя бы от бесконечно повторяющихся мыслей.
Юноша, которого Лионель отвел в комнаты, был похож на плохую копию Росио: длинные темные волосы, светлые глаза, худое, но слишком мягкое тело. Лионель кончил с ним дважды: в первый раз спустил ему в рот, во второй — взял сзади. Жаловаться не приходилось, юноша был старателен — стонал, извивался, подставлялся. Однако излился Лионель, лишь вспомнив прикосновение горячих губ Росио и его сильную руку в волосах. И в первый, и во второй раз.
Бороться с собой было бессмысленно; Лионель решил, что будет с этим жить. С чувством, которое не получалось, да и не хотелось понимать.
С Росио.
----- CHAPTER BREAK -----
— Ты хорошо подумал? — только и спросил Лионель.
Росио ухмыльнулся и ничего не ответил. Он хотел подробных расспросов, хотел, чтобы на очередное проявление его своеволия злились, но Лионель не был в настроении идти у него на поводу. Да и дело было сделано, отыграть обратно уже не удастся. По крайней мере, прямо сейчас.
Они сидели в кабинете Росио, пили вино, и темнота весенней ночи, что проглядывала из-за портьеры, навевала забавные мысли: будто этот кабинет, это вино и молчание — навсегда, и ничего больше не будет.
В одной из спален наверняка мучился бессонницей Окделл. Ричард Окделл, нелепый, похожий на едва оперившегося птенца крупной птицы, теперь служил оруженосцем Росио. Само его присутствие в особняке на улице Мимоз казалось ошибкой, фигурой, что небрежно намалевали поверх уже законченного полотна. Окделл не принадлежал столице, и вовсе не потому, что был сыном бунтовщика и предателя. Столица с материнской нежностью принимала и не таких подлецов. Дело было в самом Окделле. В том, как он сутулил плечи, как смотрел по сторонам, будто бесконечно ожидая удара, как даже не пытался скрыть свою наивность. Нужно было отослать его домой или отправить служить на север. Там он бы пришелся ко двору и стал своим. Здесь же, в Олларии, Окделл был похож на самоубийцу, идущего к краю обрыва. Еще шаг — и он разобьется.
Попытается ли Росио удержать его от падения? Лионель не знал. Скорее всего, Росио и сам еще не решил. Ему нравилось это — нарушать правила и противиться властной воле старика Сильвестра. Возможно, Окделлу повезет, и он не сорвется вниз. Хотя понаблюдать за его падением было бы интересно.
— Хорошо, спрошу иначе. Ты что-то задумал? — все-таки произнес Лионель.
Он всегда уступал первым; неизбежность подобного рода сложилась между ними почти сразу и за прошедшие годы стала их внутренним законом. Лионель знал свое место, он выучил его, как выучил морисский алфавит, буквы которого оказались так удобны для зашифровки гальтарских слов. Он был вторым после Росио, он неизбежно сдавался на милость победителя, и эта роль вполне ему подходила. Как бы Лионелю ни хотелось, чтобы его воля восторжествовала, он всегда понимал: это желание — несбыточное.
— Что я задумал… — протянул Росио и бросил на него долгий взгляд. — А ты бы мог догадаться. Понять, зачем мне Окделл. Ты знаешь больше других.
Лионель внимательно посмотрел в ответ. Несколько мгновений он позволил себе любоваться глубокой синевой этих глаз, любоваться без похоти, как произведением искусства, что не может никому принадлежать.
За годы подобное вошло в привычку.
Время от времени у Лионеля по-прежнему возникали некоторые фантазии, но куда проще было без них. Они с Росио больше не ездили к дамам и не целовали друг друга, и не имелось ни тоскливого томления, ни тягостной недосказанности. Они сходились во взглядах и на армию, и на политику, и даже на то, что многие ошибочно называют гальтарскими выдумками. Пожалуй, вздумай Лионель рассказать о гоганском кредите, Росио понял бы его и не счел безумцем. Но о таком говорить не следовало…
Иногда Лионелю казалось, что он бесконечно притворяется, и все это сходство насквозь выдуманное.
Иногда ему казалось, что у них одни мысли на двоих.
Медленно моргнув, Лионель посмотрел на Росио новым взглядом, не любующимся, а изучающим.
— Я мог бы предположить, что ты хотел лишь позлить кардинала. Или что у тебя есть некие виды на Надор. Но… Нет. Это все слишком скучно для тебя. Дело в проклятье, — проговорил он, чувствуя, что угадал. — Удобно знать, кто предаст тебя следующим, так ты рассуждаешь. Поэтому ты решил приблизить к себе мальчишку Окделла. Он неизбежно очаруется тобой, затем так же неизбежно предаст, но тебе не будет больно.
— Мне не будет больно, — прибавил Росио. — Хотя, может, и будет, но куда меньше, чем прежде.
«Ты врешь себе, — хотел бы возразить Лионель. — Если ты привяжешься, а ты привяжешься, тебе будет очень больно. Если ты не привяжешься, Окделл не предаст, а если предаст, то это будет значить, что проклятия не существует».
Он знал, что Росио так проще — считать себя проклятым и приносящим беды— но внутренне сомневался. Проклятье словно накладывало тень и на него тоже; вспоминался подслушанный в отцовском кабинете разговор, долговые обязательства, ежегодные встречи с одним и тем же худым рыжим гоганом. Вспоминалось все, о чем давно следовало забыть.
Лионелю чудилось, что этот гоган нисколько не меняется, сколько бы лет ни прошло.
— Отчего ты не отказал мне от дома? — спросил однажды Лионель полушутя-полувсерьез. — Раз ты проклят и не хочешь ни с кем сближаться.
— Я знаю тебя слишком давно, — ответил Росио. — Ты уже близкий. Я чувствую, что проклятье появилось позже.
Слова обожгли, их тягучая сладость застыла под ребрами. Они часто говорили о мистическом, о грядущем Изломе, о всей той правде, что пряталась в старых сказках, но проклятье не обсуждали никогда.
Не стали и сейчас.
— Ты уберег меня от многих глупостей, но от этой уже не убережешь, — тихо сказал Росио, повертев в руках недопитый бокал вина. — Вероятно даже, что это и не глупость вовсе. Но если желаешь, можешь считать меня безумцем. — Губ коснулась улыбка. — Все Алва немного безумны, особенно те, у кого синие глаза.
Лионель помолчал. Маркиз Диего Салина однажды сказал почти так же. Если он был прав, если Рокэ в самом деле не в себе, значит, однажды понадобится тот, кто встанет между всем миром и его безумием. Росио неправ, у Лионеля редко получалось оградить его от необдуманных поступков. Но, возможно, это время все же придет, обреченно и неизбежно.
— Ты не сумасшедший, — отрезал Лионель. — По крайней мере, пока что это выглядит как твое обычное самодурство. Ничего особенного.
Вместо ответа Росио салютовал ему бокалом, а затем заговорил о другом — о кардинале и о грядущей войне. Они разошлись под утро, и Лионель, проезжая по пустынным улицам, думал не об Окделле и не о проклятии. Он думал о себе.
«Предлагал ли твой отец помочь моему, Росио? Талиг держался на казне соберано Алваро, что ему еще один долг. Возможно, мой отец не пожелал принять помощь? Возможно, каждый из них ждал чужого шага…»
Примечательно, что эта оформленная в вопрос мысль пришла к нему не слишком давно. Разум будто отгораживался от неприятной правды, год за годом.
Год за годом Лионель платил долг, которого могло и не быть. Однажды этот долг станет платить следующий Савиньяк. Закономерно было бы возненавидеть Росио. Но Лионель не смог и вряд ли сможет, потому что место этой ненависти куда раньше заняло иное чувство — привязанность.
Вернувшись домой, Лионель поднялся в библиотеку. Следовало поспать хотя бы несколько часов, но его потянуло снова взглянуть на книгу, ту самую, что прислал Росио много лет назад. С тех времен гальтарский Лионеля существенно улучшился, и он с легкостью прочитал это собрание старых историй. Почему Росио они показались такими особенными, Лионель не спрашивал, боясь разрушить иллюзию их полного душевного родства.
Эти истории были сказочными, имевшими нарочито мало общего с действительностью. Лионель знал их почти наизусть, но время от времени зачем-то перечитывал. Возможно, этим он пытался остановить ускользающие годы.
Сильнее прочих ему нравилась совсем короткая история о простом человеке, каменщике, что построил храм во славу Ушедших и приносил в нем жертвы так часто, как только мог. Иногда Абвении отвечали ему. Человек никогда не просил за себя — только за людей. Однако настал день, когда Ушедшие окончательно перестали отвечать на молитвы. Служить человек не бросил, но совсем скоро те, за кого он просил, объявили его безумцем и заперли на замок, превратив храм в тюрьму для одного пленника.
«Так начались темные времена», — на этой фразе история обрывалась.
Лионель всегда останавливался за предложение до нее.
----- CHAPTER BREAK -----
Война неизменно оживляла Росио: он словно питался проливавшейся на полях сражений кровью, пальбой орудий, пылью и грязью бесконечных дорог. Сиял ярче на фоне чужих, незначащих смертей. Не исключено, что те, кому выпал шанс сразиться с ним плечом к плечу, встречали свою гибель с восторгом и, умирая, представляли себе эти неповторимые синие глаза.
Временами Лионель почти верил, что Росио не вернется из Варасты. Слишком трудной была поставленная задача, слишком многих порадовала бы его смерть. Почувствовал бы Лионель, если бы Росио не стало? Это было бы удобно, это позволило бы подготовиться и не потерять лицо. Однако Лионель ничего не чувствовал. Он лишь представлял, насколько хватало воображения, что они больше никогда не увидятся и весь Росио сократится до имени в фамильном склепе, до бледнеющих воспоминаний.
Но война всегда была на стороне Росио. Он вернулся ровно тогда, когда Лионель почти приучил себя к его вечному отсутствию — и не сразу поверил своим глазам, увидев его во Фрамбуа таким живым.
Вокруг было людно; Ги Ариго с явным неудовольствием твердил заученную речь о королевской благодарности и об ожидающих Росио немалых почестях. Милле — в его возвращении не было ни малейших сомнений, ни на миг, потому что есть смерти, которые представить не получается, — улыбнулся и салютовал бокалом. Окделл смотрел на своего монсеньора с пылким, раздражающим обожанием. Лионель почувствовал себя актером мистерии, что позабыл свою роль. Ему хотелось поймать Росио за руку и убедиться, что тот действительно жив.
Ему хотелось, но в продолжение вечера такой возможности не было. Они с Росио и Эмилем сидели за одним столом; Лионель, по-прежнему чувствуя себя бездарным актером, рассказал о том, какой эффект на всех произвело донесение Проэмеперадора Варасты. Росио смеялся; война еще сильнее заострила его черты и этим сделала только красивее. Назавтра предстояло вставать затемно, и все разошлись по спальням довольно рано.
Ночь была тихой и теплой, сон не шел. Лионель прекрасно знал, что за Росио наблюдают, да и за ним самим тоже. Глупо подставляться и приходить ночным гостем: поползут слухи, причем скорее не похабного, а политического толка. В будущем это может все усложнить.
Но коснуться руки Росио все еще хотелось, и Лионель решил рискнуть — за окнами тоже наблюдают, но распознать ночную тень, что старается быть незаметной, будет не так-то просто.
По счастью, окно было открыто. Это заставляло думать, что гостя все-таки ждали — Лионель не впервые навещал друга таким манером. Или ждали другого гостя?.. Сердце кольнуло недружеской ревностью, на которую не было никакого права.
— Я уже думал, что ты не придешь, — протянул Росио.
Похоже, гость все же оказался правильным. Росио устроился на собранной постели, наполовину раздетый: колет валялся на полу, как и сапоги. На столе у стены тускло горела одинокая свеча.
— Ложись рядом, мне нужно поговорить с тобой.
Лионель опустился на кровать, широкую для одного, но не для двоих. Их ладони соприкоснулись, и кожа Росио показалась обжигающей, словно закатное пламя.
«Живой, — томно отозвалось внутри. — Точно живой».
— Мне приснился дурной сон, — проговорил Росио.
— С каких пор ты веришь снам?
Лионель хотел, чтобы вопрос звучал насмешливо, но голос дрогнул от тревоги. Росио был проклят, и не имело значения, настоящее ли проклятье. Достаточно было того, что в него верили.
— Я не верю снам, — губы Росио презрительно дрогнули. — Но некоторые сны слишком не похожи на сны.
Лионель молча ждал, когда друг продолжит говорить. Он не хотел торопить и строить предположения. Ему требовалась правда — вся правда, которую могли ему доверить.
— Я видел Надор, — Росио сделал паузу. — Видел, как он разрушается, как обращается в прах, и вместо него остается огромное озеро.
Повисла тишина. Свечное пламя дрогнуло под порывом налетевшего ночного ветра и почти погасло.
— Дикон предаст меня, — сказал Росио. — Я не знаю, как, но скоро. А Надор не достанется никому.
Лионель почувствовал, как в сердце ожило неприязненное чувство, словно у него неизбежно отнимали то, что он привык считать своим.
— Ты не собираешься ничего с этим делать?
— Зачем? — Росио нахмурился, будто и в самом деле не понимая. — Это ничего не изменит.
Лионель запоздало понял, что Росио пьян, страшно пьян, и не исключено, что не одним только вином: время от времени тот баловался некими морисскими отравами, но поделиться никогда не предлагал. Ночь казалась ненастоящей. Росио, что лежал рядом и ухмылялся, тоже был будто ненастоящим.
Его ладонь небрежно легла Лионелю на бедро, затем скользнула на его внутреннюю сторону. Дыхание замерло в горле.
— Это ничего не изменит, — повторил Росио и неожиданно больно ущипнул.
Лионель не сбросил его руку.
— Ты спал с Окделлом? — спросил он, не пытаясь больше выглядеть незаинтересованным.
Росио мотнул головой из стороны в сторону. Черные локоны колыхнулись волной.
— Нет.
— А хотел?
— Может быть. — Ухмылка Росио превратилась в оскал; он убрал руку, резко повернулся набок и навис над Лионелем. — Или нет. Мне не нужно с ним спать. Дикон и так меня любит. Он предаст, но он любит. Понимаешь?
Лионель не понимал, он ничего не понимал и не чувствовал, кроме ладони, что по-хозяйски накрыла его пах. Разумеется, Лионель был немного возбужден, он всегда был немного возбужден, когда Росио был так близко. Это стало настолько обыденной реакцией тела, что почти не вызывало смущения.
— Позволь узнать, что ты делаешь, — все же выдохнул Лионель.
Хотелось спросить другое: отчего сейчас, чего ты хочешь, что мы скажем друг другу поутру, но узнать ответы было страшно.
— Тебе что-то не нравится? — скучающе протянул Росио.
Его пальцы умело и равнодушно ласкали член Лионеля сквозь ткань штанов.
— Вижу, что нравится. Ты меня любишь, Ли? Я ведь никогда тебя не спрашивал.
Лионель не знал, что отвечать. Он не называл свое чувство любовью, да и была ли это любовь? Забыть о неслучившемся предательстве не выходило, как и не думать о долге и об отце — об их отцах и той дружбе, которой между ними, вероятно, на самом деле не было. Росио хотелось разобрать на части, чтобы понять до конца. Хотелось владеть его вниманием, его временем, владеть… им. Это была не любовь, Лионель не был уверен, что способность к нежным чувствам в нем имелась. К счастью, Росио ответ не требовался. Он был не в себе, и не следовало этим пользоваться.
Но разве не Лионелем сейчас пользовались?
— Не трогай меня, — одернул Росио, когда он попытался коснуться его в ответ. — Не смей.
Он не пытался раздеть Лионеля, но продолжал ласкать, постепенно подводя к грани. Перед глазами вспыхивали темные пятна, ночь пахла поздними цветами и свечным воском, и ни с кем, ни с доступными, ни с недотрогами, ни с продажными, ни влюбленными, не было вот так. Так, чтобы все вокруг одновременно казалось и воплощенной мечтой, и сладкой выдумкой.
— Однажды я решил, — признался Росио хриплым, прерывистым голосом, — что желаю получить такой опыт. Желаю узнать, действительно ли приятна… любовь по-имперски. Было гадко. Плохо. Я не хочу, чтобы ты меня трогал.
«Со мной тебе бы понравилось, — подумал Лионель. — Я бы постарался, я бы сделал как ты хочешь, только позволь мне».
Произносить это вслух было бы излишне. Росио прижался членом к его бедру и начал тереться в неровном ритме, откровенно, не таясь. Излился он почти мгновенно, и его рваный горячий вдох обжег шею. Наверное, Лионель мог бы кончить от одного этого вдоха, без грубоватых прикосновений.
Он бы кончил, что бы Росио с ним ни сделал. Удачно вышло, что они оба сумели сдержать стоны.
Едва отдышавшись, Лионель ушел к себе и даже сумел заснуть. Наутро Росио был бледен: он, видимо, так и не сомкнул глаз. Окделл повсюду следовал за своим эром, глядя на него с неизменным щенячьим восторгом.
Все это не стало поводом для бестолковых воспоминаний. О случившемся они не говорили.
----- CHAPTER BREAK -----
Вязкую вечернюю тишину перерезал надрывный звон брошенной в стену бутылки и яростное:
— Квальдэто цэра!
Лионель застыл на пороге кабинета Росио, вглядываясь в полумрак. Привратник не хотел пускать его в дом, говорил, что соберано никого не принимает. Пришлось напомнить, что на графа Савиньяка общие правила не распространяются. Спорить с Лионелем, разумеется, никто не решился.
Но, возможно, стоило внять словам привратника и уйти. Лионель наблюдал сквозь приоткрытую дверь, как Росио бил о стену очередную пустую бутылку и сыпал проклятиями на кэналлийском — и понимал, что стал свидетелем горя, которое никому не показывают. Возможно, Росио теперь никогда его не простит. В памяти всплыло утро, когда он стрелял по бутылкам в Сэ и злился на себя за неидеально сбитую мишень.
Сейчас Росио тоже злился, и дело определенно было в Окделле. Мальчишка якобы заболел и оттого не появлялся в свете, но это было явной ложью: дуэль, а также спектакль, устроенный за завтраком у Штанцлера, прямо на то намекали. Истины Лионель пока не знал. Одно было ясно — задумка Росио с треском провалилась: он не сумел оградить себя от боли предательства. Лионелю нравилось осознавать свою правоту, и сейчас он также не отказал себе в этом удовольствии.
Росио тем временем утомился бить бутылки. Он поднял с пола одну, полную, встряхнул и сделал небольшой глоток, затем подошел к столу и тяжело опустился в кресло. Лионель почувствовал на себе беглый, мимолетный взгляд. Похоже, что его заметили — Росио всегда замечал. Пожалуй, это было к лучшему — меньше риск схлопотать случайную пулю. Теперь Лионель ждал слов. Казалось неправильным первым разрывать воспаленную, пульсирующую тишину.
— Ты здесь, — проговорил наконец Росио. — Заходи уже, раз пришел.
Лионель переступил через порог. В кабинете душно пахло вином и морисскими благовониями. Небрежным жестом Росио высек огонь и зажег свечи. Желтый свет острее обозначил его скулы, высветил растрепанные волосы, подрагивающие губы и пьяно блестящие глаза. Росио был красив и в этом почти безумии; сейчас он напоминал яростного, неумолимого гальтарского жреца. Лионель откровенно и бесстыдно залюбовался им.
— Некоторые мои сны сбываются, — глухо сказал Росио. — А ты еще не верил в мое проклятье.
— Разве ты не сам этого хотел? — Лионель нахмурился. — Ты ведь поэтому и приблизил Окделла. Чтобы он тебя однажды предал, и ты был бы готов.
Слова эти были в определенном роде жестокими: они оба знали, что чувства Росио иной раз застилают разум. Он неизбежно привязался к Окделлу, хоть и не собирался… Лионель так и не выяснил, случилась ли между ними близость известного рода. Расспросы явно обозначили бы ревность, а по своей воле Росио редко делился сокровенным.
— Я был готов, — повторил тот, рассматривая свечное пламя. — Но это все равно больно. Странно, не правда ли?
«Но ты ничего не сделал, чтобы этого избежать, — захотел сказать Лионель. — Решил, будто достаточно быть далеким светилом, что изредка греет, являя свою милость. Ты даже не попытался победить свое проклятие».
Но говорить такое значило лишь множить чужую боль и свою тоску по недостижимому. Проклятие существовало уже потому, что Росио в него верил, только так и никак иначе.
— Что он сделал? — спросил Лионель.
— Пытался меня отравить, — Росио ухмыльнулся. — Как видишь, не преуспел.
Выспрашивать подробности Лионель не стал: рано или поздно Росио сам расскажет, если пожелает. Сейчас было достаточно того, что он жив.
— Как собираешься его наказать?
— Никак, — бросил Росио. — Он ведь не сам затеял эту бездарную мистерию. Я просто не хочу больше его видеть.
«Значит, отошлет, если уже не отослал», — сделал закономерный вывод Лионель. Много зависело от места ссылки, но Росио наверняка уже решил сам, и советы ему не требовались. Надежнее всего было бы убить Окделла, его жизнь могла однажды выйти боком им всем.
Возможно, спустя некоторое время мальчишке все же придется бесславно погибнуть. У Лионеля найдутся способы это устроить. Правда, Росио будет недоволен, когда узнает… Однако из двух зол, как учили древние, всегда следует выбирать меньшее.
Тем временем Росио посмотрел на Лионеля так, словно на миг забыл о его существовании, а теперь вспомнил. С пьяной расслабленностью откинувшись в кресле, он вдруг спросил:
— Зачем ты пришел, Ли? Что ты хотел тут увидеть?
«Ты знаешь, зачем я здесь, — подумал Лионель. — Я просто хотел тебя увидеть, как и всегда».
Вслух он ответил другое, стараясь придать голосу небрежный и холодный тон.
— Я беспокоился за тебя. Осуждаешь?
— Не знаю. Я больше ничего не знаю.
Росио рывком подался вперед. Злая гримаса, что обозначилась на красивом лице, превратила его в Закатную тварь.
— Однако ты… ты беспокоился, говоришь? Наверное, хочешь утешить меня? — он выговаривал слова медленно, почти с отвращением. — Ну так утешь. Как ты можешь меня утешить?
Лионель посмотрел в синие глаза, не поддавшись соблазну отвести взгляд; в памяти ожили все краткие моменты их близости, и винный дух стал невыносимо тяжелым. Росио медленно, чуть покачнувшись, поднялся с кресла, подошел ближе — и, сжав в кулаке ворот колета, дернул Лионеля на себя. Громко треснула ткань.
Росио был невероятно силен, и это неизменно завораживало. Даже сейчас, когда он смотрел ненавидящим взглядом, а его рука, высвободив ворот, грубо оттягивала волосы, Лионель чувствовал не страх, а нечто близкое к почти религиозному восхищению. Выпитое Росио вино словно ударило в голову и ему тоже.
— Утешь меня, — повторил Росио и толкнул Лионеля к столу. Вышло болезненно и оттого унизительно.
Можно было сопротивляться, можно было толкнуть в ответ, но Лионель смотрел на Росио, на то безумие, в которое он впал из-за пережитого, помноженного на выпитое, — и не мог. Не потому, что обманчиво тонкие руки сжали его запястья. Взгляд держал куда крепче.
— Тебя кто-нибудь трахал? — спросил Росио с солдатской простотой, просунув колено между ног.
— Нет, — признал Лионель.
— Вот как. — Губы скривились в усмешке. — Хорошо. Тогда ты полностью разделишь мою боль.
Неожиданно Росио посмотрел на Лионеля с нежностью и коснулся щеки кончиками пальцев.
— Уходи, — шепот обжег. — Сейчас.
Возможно, сейчас еще можно было все исправить. Росио мог поцеловать его, прижать к себе и превратить насилие в нечто иное. То, что Лионель давно был готов дать ему добровольно.
Но Росио не стал его целовать. Его колено уперлось в пах, и Лионель осознал, что возбужден. Нет, он не мог уйти, пусть и хотел Росио не так, не впопыхах, не потому, что тот пьян и несчастен. Однако лучше получить хоть что-то, чем потом жалеть о неслучившемся. Но будет ли Лионель жалеть?..
— Приспусти штаны, повернись спиной и нагнись, — приказал Росио, будто услышав невысказанный ответ. — Я передумал тебя отпускать.
Лионель не знал, что в происходящем было унизительнее — то, что он легко подчинился, или то, что Росио собирался с ним сделать. Обнаженным бедрам было прохладно; звонкий шлепок ладони показался обжигающим и отозвался жаром в напряженном теле.
Скрипнули половицы; Росио отошел в сторону и выдвинул ящик. Запахло травами и поздним летом.
— Этот аромат помогает от головной боли, — проговорил он. — Прости, более подходящего масла нет.
В его голосе не было ни сожаления, ни раскаяния, и снова пришло осознание: все должно было случиться не так, но уже никогда не случится.
Лионель не ждал, что его будут старательно готовить, и даже удивился, что Росио бережно начал с двух пальцев.
— Не зажимайся, — шепнул тот. — Будет только хуже.
Разумнее было уйти, даже сейчас еще был шанс вывернуться и уйти, забыть и эту ночь, и этот разговор, и эту мерзкую попытку близости. Остаться друзьями, потому что после того, как Росио с ним закончит, уже вряд ли выйдет. Шорох ткани недвусмысленно намекал, что тот решил идти до конца.
— Все отвратительно, Ли, — вдруг проговорил Росио горько и трезво. — Так невыносимо отвратительно. Ты не поймешь, и никто не поймет.
Слова повисли в воздухе, подобно запаху вина и масла. Снова, в бессчетный раз, Лионель понял, что никуда не уйдет, и не потому, что держат, не потому, что пальцы Росио по-прежнему внутри, не потому… Не потому. Причины не требовались, Росио неизменно был единственной причиной для всего.
Он рывком вошел в едва подготовленное тело, и Лионель сильно прикусил губу, чтобы не кричать. Росио на миг замер, втянул воздух и продолжил ритмично вбиваться. Край стола болезненно впился в кожу.
Лионель не видел лица, однако чувствовал, что Росио плачет. Легче не становилось, каждый толчок отзывался мучительной болью, и прежнее возбуждение быстро спало. Все желания сосредоточились вокруг одного: чтобы пытка скорее закончилась. Чтобы Росио перестал так тяжело дышать и так явно всхлипывать. Лионель представил, как его синие глаза мутнеют от слез, и этот образ показался до того привлекательным, что распирающее и саднящее чувство внутри немного уменьшилось.
К счастью, Росио дошел до пика достаточно быстро. Он не стонал, только коротко выругался и вынул почти сразу, будто не желая причинять больше страданий. Лионель с трудом поднялся со стола. Задница болела, голова кружилась, ноги держали с трудом. Произошедшее казалось отвратительным, потому что так не должно было случиться, только не между ними. Но какой толк теперь рассуждать?
Кое-как приведя одежду в порядок, Лионель посмотрел на Росио. Тот успел натянуть штаны и сесть в кресло, и теперь смотрел на свечное пламя отсутствующим взглядом.
Удивительно, как им удалось не своротить свечи и не устроить пожар.
— Утешил? — безо всякого выражения спросил Росио. — Теперь уходи. Не хочу тебя видеть.
Нет, Лионель вовсе не ждал других слов и уж тем более не надеялся на извинения, да и к чему они?.. Сделанного не исправить, не превратить в правильное. И все же этот холодный тон взбесил. Росио не имел права на показное равнодушие после того, что сделал, и плевать, что в его глазах по-прежнему стояли слезы.
— Будь ты проклят, — выплюнул Лионель и ядовито прибавил:— Впрочем, ты уже проклят.
Уходя, он громко захлопнул за собой дверь, и в нее мгновенно прилетела бутылка.
----- CHAPTER BREAK -----
Росио искал войны, бесконечно жаждал ее — и неизменно получал. На этот раз не повезет бордонцам, пусть и вполне заслужено. Те, кто забывали свое истинное место, неизменно получали наказание. В поспешности, с которой Сильвестр пытался отослать Росио из столицы, имелось нечто подозрительное… Впрочем, благополучие Росио больше не являлось заботой Лионеля. Только не после того отвратительного вечера.
Наверное, им стоило попрощаться, хотя бы в память о старых временах. Кто знает, насколько затянется война и разлука. Наверное, Росио подумал о том же, потому и прислал приглашение на вечер в особняке на улице Мимоз... Лионель еще раз перечел его, затем поднялся со своего места и отправил в огонь. Тот пылал в камине так же ярко, как и закат за окном.
Видеть Росио не хотелось. Время и расстояние наверняка сгладят нанесенное оскорбление, и можно будет снова сидеть рядом, смеяться и чувствовать эту почти родственную взаимную близость. Такая не может исчезнуть в один миг.
Сейчас прежняя связь между ними казалась невероятной. Лионель не был готов все простить и забыть, да и можно ли простить почти насилие? Можно ли считать насилием то, чего он сам желал, пусть и не так? Лионель хотел принадлежать Росио, хотел сам забрать его себе. Хотел, чтобы тем вечером Росио был с ним нежен. Наверное, Лионель не верил до конца в то, что между ними действительно произошло такое — уродливое, невероятное — и не хотел видеться и заново вспоминать.
Однако Росио пошел на весьма подлую хитрость.
— Вот ты где, — сказал Милле, заглянув в кабинет без стука. — Сидишь здесь так тихо. Что, поедем к Росио вместе?
Как оказалось, приглашение касалось не одного только Лионеля, поэтому не принять его было куда сложнее.
— Я не в настроении. Поезжай без меня, засвидетельствуй мое глубочайшее почтение и передай наилучшие пожелания.
Милле прищурился и недоверчиво спросил:
— Глубочайшее почтение и наилучшие пожелания? Погоди, вы же не поругались?
— С чего нам ругаться? — Лионель равнодушно пожал плечами. — Я просто устал сегодня, да и виделись мы совсем недавно.
Но Милле не желал ничего слушать.
— Раз не поругались, тогда поехали, — настаивал он. — В самом деле, когда мы еще посидим все вместе. Ты же не забыл, что мы с Росио с утра выезжаем в Летний лагерь, а дальше…
— Дальше — война, — закончил за него Лионель. — Я помню.
Его упрямство выглядело глупо и странно: в самом деле, как не проститься с другом, отбывающим на неопределенный срок, причем ради участия в крайне рискованном предприятии.
— Поехали, — сказал Лионель и отвернулся наконец от камина. — Но ненадолго, и напиваться с вами я в этот раз не стану.
— Никакого пьянства! — с притворной строгостью воскликнул Милле и рассмеялся так легко, что Лионель почувствовал укол ярости.
Если бы брат только знал, с кем они собирались пить… Но он никогда не узнает. Лионель не умел делиться, да и как делиться таким, пусть даже и с близнецом? Особенно с близнецом.
***
В синей гостиной Росио оказался не один.
Виконта Валме Лионель знал, пусть и неблизко. По-светски учтивый и обходительный, он всегда умел поддержать разговор и вписаться в общество. Каким Валме был на самом деле, Лионель не давал себе труда задуматься, слишком мелкой фигурой тот казался. Теперь об этом оставалось лишь пожалеть: судя по тому, с каким восторгом Валме посматривал на Росио, тот завел себе нового Окделла, на этот раз старше и… кажется, хитрее.
— Ну наконец-то все в сборе! — Росио пружинисто поднялся с кресла. — Я как раз обрадовал Валме новостью о том, что он едет с нами на войну.
— Клянусь, господа, подобный поворот стал для меня совершеннейшим сюрпризом! — воскликнул тот. — Но я уже успел свыкнуться с этой мыслью и даже начинаю получать определенное удовольствие от происходящего. Возможно, потому что ничего, по сути, еще не начало происходить.
Он усмехнулся собственному каламбуру и неожиданно посмотрел на Лионеля острым взглядом. Так, словно что-то о нем знал и теперь раздумывал, пустить ли это знание в ход. Лионелю это не понравилось.
Хотя нельзя было исключать, что взгляд этот выражал лишь любопытство, а в Лионеле говорила ревность — к явному расположению, которое Росио выказывал Валме, к теплым улыбкам. К тому, что Лионелю достались тьма и дрянь, а не свет, которого в Росио хватало с избытком, — но для других, для чужих.
Росио… Смотреть на него не хотелось, но Лионель все равно смотрел, как и всегда.
— Налей нам вина, раз уж ты встал, — подал голос Эмиль. — Выпьем за нашу удачу. Виконту Валме как новичку повезет непременно, а вот нам не помешает привлечь эту даму.
Он присел на низкий диванчик и потянул за собой Лионеля. Тот подчинился и даже не вздрогнул, когда Росио передал ему бокал, нарочно соприкасаясь пальцами. К чему была эта игра? Отчего бы Росио не обхаживать своего нового фаворита?
Лионель подумал, что хотел бы отомстить. Не отомстить даже, а поступить куда хуже. Дожить до момента, когда Росио будет беспомощен, болен или пьян, и воспользоваться им, не спросив согласия. Отодрать на столе и выставить вон, заставить чувствовать то же, что чувствовал тогда он сам.
Однако равенство это было бы обманчивым. Наверняка после Росио скривил бы губы и сказал бы лишь: «Доволен?» — и никакой мести не вышло бы.
— Ли?.. — Милле тихонько окликнул его. — Ты будешь пить?
— Да, конечно, — Лионель кивнул и сделал глоток «Слез».
— Ты сегодня задумчив, — заметил Росио. Он устроился на краю стола и по-кошачьи потянулся.
Лионель ничего не ответил.
«Только попробуй спросить, почему я так задумчив, — вертелось на языке. — Только попробуй, и я тебя вызову. Стану твоей пятой жертвой за последние дни, и все наконец убедятся, что ты окончательно потерял рассудок».
Но Росио благоразумно промолчал. Казалось, будто это внезапное благоразумие было еще одним способом оставаться не в себе. Вместо Росио заговорил Валме. Бессмысленная болтовня шла ему, и его ироничные стенания о почти покинутой привычной жизни не раздражали. За окном совсем стемнело; Лионель считал минуты до того, как будет прилично откланяться и уйти. Он чувствовал беспокойство Милле и заранее знал, что после его попытаются расспросить как следует.
— Налить тебе еще?
Росио оказался рядом неслышно — Лионель повернул голову и увидел, что тот сидит на подлокотнике, вытянув длинные ноги.
— Мне хватит.
Лионель чувствовал тепло тела Росио, и по старой привычке это было приятно. Горечь того проклятого вечера вливалась в прежние воспоминания, как яд в вино.
— Оставайся в Олларии, Ли, — проговорил Росио вполголоса, хотя мог бы и не трудиться: Валме с громким интересом расспрашивал Эмиля об армейским порядках.
— С чего ты взял, что я куда-то собираюсь?
— Не знаю, просто предчувствие. Но я хотел бы, чтобы ты остался здесь. Присмотрел за всеми. — Росио склонился ниже, и его шепот обжег ухо. — За Его Величеством, за нашей милой Катари. За моим дорогим кардиналом. У него на меня не самые приятные планы… Тебе, в отличие от всех, я могу доверять.
— В самом деле? — ехидно спросил Лионель.
Он знал о желании Его Высокопреосвященства сделать Росио королем, но подозревал, что этого никогда не случится, во многом из-за упрямого нежелания Росио. Да и сама интрига была слишком сложна и ненадежна. Хотя могло бы выйти занятно, этого не отнять.
Лионель некстати вскинул подбородок и встретился взглядом с Росио. В синих глазах можно было пропасть, и Лионель пропадал каждый раз, но теперь… Теперь за такое себя получалось лишь презирать.
— Да, — серьезно сказал Росио. — Я доверяю только тебе.
Слова повисли в воздухе. Лионель не стал ничего обещать. Он знал, что Росио сочтет его молчание знаком согласия, и пусть. Осенью придет срок платить долг, а после… После Лионель поступит так, как сочтет нужным и правильным.
«Ты предашь меня, только если на то будет государственная необходимость, и я сделаю то же с тобой», — сказал однажды Росио. Он был пьян тогда, и если бы он только знал… Но некоторые тайны умирают с теми, кто их хранит.
Посидев рядом еще немного, Росио снова вернулся на стол. Постепенно разговоры иссякли, даже неутомимый Валме, кажется, устал. Прощаясь, Лионель коротко обнял Росио и, предавая самого себя, не сумев сдержаться, втянул родной запах.
— Я желаю тебе удачи, — проговорил он, хотя стоило бы промолчать и не пытаться напоследок сделать вид, будто между ними все как прежде.
— Она всегда со мной, — ответил Росио с ухмылкой. — Кто-то ведь должен хранить Талиг, когда Создатель не справляется.
***
Лионель все-таки напился — один, в темноте своего кабинета, удостоверившись, что брат крепко спит. Не нужно было видеться с Росио и снова смотреть ему в глаза, вспоминая поровну прошлую близость и один день, ее испортивший.
Возможно, отцу следовало предать это проклятое семейство, а не брать на себя очередной неподъемный долг. Тогда не пришлось бы сходиться с Росио, дружить с ним… любить его так отвратительно сильно, потому что иначе невозможно. Кто теперь скажет наверняка, отец ведь тоже мог пасть жертвой этой любви в том или ином проявлении.
Да, теперь уже не узнать…. Лионель задумчиво посмотрел на свою окровавленную ладонь. Непостижимым образом он умудрился немного рассечь кожу, ударив кулаком по столу. Хотелось что-нибудь уничтожить, разбить… Хотелось, чтобы все случившееся стерлось из памяти, так надежно, чтобы ничего больше не чувствовать.
На щеках застыли слезы, глаза по-мальчишески щипало. Лионель забыл, когда плакал в последний раз, но сейчас это случилось само собой. Словно все, что он чувствовал последние годы, все, чему упрямо не давал хода, вдруг вырвалось наружу и смело всякую выдержку.
Лионель пил, хоть и не любил этого. Ему стоило бы остановиться, еще давно. Не стоило и начинать.
Кабинет плавно качался перед глазами. Лионель смутно помнил, как на столе загорелось больше свечей, а Милле встал перед ним на колени и притянул к себе, и плакать, уткнувшись ему в плечо, было спокойно и приятно. Светло.
Утром Лионель проснулся в своей постели с больной головой, проводил Милле и остаток дня просидел дома, наводя порядок в старой корреспонденции. О Росио он старался не вспоминать.
Они с Милле не обсуждали этот срыв, и Лионель не знал, какое объяснение всему нашел для себя брат. Могло статься, что и никакого, потому что причины и следствия всегда значили для Милле куда меньше, чем счастье, свое и чужое.
----- CHAPTER BREAK -----
Известие о бунте в Эпинэ настигло Лионеля уже на севере.
После Осеннего Излома, внеся положенную годовую плату неизменному молчаливому гогану, он отправился в Надор, чтобы принять командование Северной армией. Идея принадлежала Его Высокопреосвященству и оказалась на удивление удачной: происходящее в столице выглядело в достаточной мере предсказуемым, а в Кадане Лионель наконец почувствовал себя на своем месте, свободнее и моложе. Да и сама мысль, что он ослушался Росио… Это было приятно. Пусть даже пока Росио не знал об этом проявлении своеволия. Впрочем, в случае успеха всего предприятия он вряд ли станет выказывать неудовольствие.
Разумеется, дело было не в одном лишь Росио: втайне Лионелю давно хотелось по-настоящему проверить себя. Доказать, что способен действовать без оглядки и держать власть в своих руках. Последние годы он шел проторенной дорогой, шел уверенно и успешно, однако истинное величие, как отмечалось в одном старом трактате об искусстве ведения войны, лежало в стороне от простых и очевидных решений.
Новые обязанности оставляли мало времени для раздумий, воспоминаний и обид. Почти мгновенно прошлое превратилось в картину наподобие тех, что принято вешать в обеденных залах — скучные полотна, изображающие мирные до безвкусицы пейзажи.Оттого известия о бунте в родной провинции поначалу показались невероятными. Жизнь, бурная и яркая, была здесь, на севере, югу же полагалось терпеливо ждать, когда Лионель вернется к прежним делам. С таким трудом обретенная власть над собственной жизнью ускользала, утекала сквозь пальцы. После замешательства пришел страх, заставляющий цепенеть. Что, если мама… О таком думать не хотелось, но и забыть не получалось.
Лионель не помнил, как жил в эти черные дни, что делал, с кем говорил, какого рода распоряжения отдавал. Он переживал потерю, не случившуюся наверняка, но вероятную. Потеря эта грызла, подтачивала, камнем лежала на сердце.
Утешение, к счастью, пришло быстро: мама была в безопасности и, кажется, даже не слишком напугалась — она чудом успела уехать из Сэ, не столкнувшись с бунтовщиками. Лионель выдохнул, но следом появился иной серьезный повод для тревоги.
Сведения, которые удалось получить, выглядели разрозненными, недостаточными, и делать выводы было рано. Однако, раздумывая над планом Каданской кампании, Лионель неизменно возвращался мыслями к случившемуся в Эпинэ. Поговаривали, что организатором восстания был тайно вернувшийся в Талиг Робер Эпинэ. Насколько Лионель помнил, Робер всегда был человеком, который не жил, а послушно позволял жизни с собой происходить, скорее фигурой, чем игроком. Неужели человек способен так удивительно измениться? У Лионеля не было ответа. Чем больше он узнавал, тем более невероятным выглядело произошедшее.
Осень в Эпинэ всегда была золотой, совсем не похожей на слякотную надорскую хмарь. Прикрыв глаза, Лионель словно наяву чуял запах прелой листвы и ускользающего теплого солнца. Что уцелело, кроме листвы и солнца?.. Лионель не знал. Бунты плохи не только сами по себе, не только тем, что бунтовщики, подобно саранче, уничтожают все без разбора. Гораздо хуже то, что их приходится подавлять, причем безо всякой жалости. После прихода королевской армии в Сэ останутся лишь выжженная земля и опустевшие дома. В итоге две противоборствующие стороны превратятся в единую волну, что сметает любые препятствия на своем пути.
Размеры убытка сейчас было невозможно оценить. До следующего платежа имелся еще почти год, и если урожай на нетронутых землях будет богат, недостачу можно будет возместить. Если же нет… От этой мысли Лионель чувствовал неизменную ярость: из офицера и дворянина он будто превращался в мелкого лавочника, что трясется над каждым потраченным таллом. Вот только в случае неудачи его потеря будет куда серьезней, чем у разорившегося торговца. Разум оказывался вмещать последствия, огромные, ненормальные.
Смешно, но глубже всего задевало то, что происходящее было прямым следствием чужих просчетов и ошибок. Лионель, как оказалось, унаследовал их вместе с фамилией, и выхода из этой ловушки не предвиделось. Вместе с Сэ будто бы сгорели последние надежды на счастливое случайное избавление и все светлые воспоминания — тоже.
Впереди ожидали битвы, из которых непременно стоило выйти победителем. Если потерпеть поражение или даже недостаточно убедительно победить, завоевать авторитет уже не выйдет. Лионель прекрасно знал, кем его считали в армии: заскучавшим придворным, что решил поиграть в войну. Нужно было показать себя сразу.
Каждую ночь Лионелю снился Сэ — такой, каким он запомнил его в детстве. Цветущий, светлый даже в дождливые дни, теплый… В нем все казалось интересным и ярким, и будущее таило лишь приятные сюрпризы. Лионель открывал глаза и не сразу понимал, почему вокруг очередной мутный день и такой... север.
— Блистательный тревожится, — мягко прозвучало невдалеке. — Это нехорошо.
Лионель моргнул. Он помнил, что уже просыпался, ежась от холода и сырости, однако вокруг царило осеннее золото Сэ. Енниоль в знакомых черно-желтых одеждах казался вполне гармоничной частью пейзажа; он стоял у почти облетевшего дерева и смотрел на Лионеля с сочувственным интересом.
— Не думайте, что я осуждаю, — прибавил Енниоль. — Ваши тревоги более чем понятны. Однако сейчас вам следует думать о другом.
Лионель знал, что должен указать зарвавшемуся гогану его место: тот позволял себе неслыханные дерзости. Но внутри вдруг разлилось тяжелое сонное спокойствие, и все несказанные слова застыли на языке.
— Давайте пройдемся, великолепный, — предложил Енниоль. — Сегодня чудесный день.
Лионель кивнул. Они неспешно пошли вперед; под ногами шуршала пожелтевшая трава, падали пестрые листья. В воздухе почудился тревожный запах дыма, но Лионель мотнул головой, отгоняя ненужное, и остался лишь неповторимый аромат осени в родном краю.
— Блистательный получит отсрочку, — сказал Енниоль. Он поймал один из листьев, ярко-алый, точно кровь, и задумчиво повертел его в руках. — До Великого Излома и четыре года после. Это будет справедливо.
«Значит, понадобится отсрочка», — тягостно отозвалось в сердце. Лионель верил, что дело обойдется, но… Очевидно, все оказалось хуже, чем думалось. Но с чего такое удивительное милосердие? Что-то здесь было неправильно, невпопад.
— Великолепный Лионель нужен, чтобы Талиг выстоял, — ответил Енниоль на незаданный вопрос. — Потому что так будет правильно. Мы понимаем это и оттого не станем вмешиваться.
Лионель хотел спросить, отчего он так отчаянно нужен — он ведь не Росио, он, как ни прискорбно, заменим. Да и зачем спасать Талиг? Енниоль улыбнулся, будто услышав эти мысли, а затем подбросил алый лист и подул на него, заставляя унестись вверх, к высокому прозрачному осеннему небу.
— Побеждайте, великолепный Лионель. Мы подождем. Великий Излом и четыре года после, не забудьте.
«Как такое забыть», — подумал Лионель, распахнув глаза и наконец проснувшись. Сон определенно был особенным, слишком настоящим. Лед, что долгие дни сковывал сердце, несколько растаял: у Лионеля теперь появилось время. То, что потребуется для спасения Талига от опасностей, которые пока не вполне проявились.
Впервые за долгие темные дни над Надором взошло ясное солнце. Наблюдая за розовым рассветом, Лионель подумал, как думал уже не раз, что однажды расскажет Росио о случившемся. Забыв былое и все, что они оба натворили, окончательно простив. Расскажет даже о старом несостоявшемся предательстве. Расскажет — и между ними не останется никаких тайн. Но для начала им обоим требовалось выжить.
«Побеждайте, великолепный Лионель», — некстати всплыло в памяти пожелание.
…И Лионель, разумеется, победил.
----- CHAPTER BREAK -----
Письмо Робера Эпинэ горело в свечном огне так стремительно, будто стеснялось каждой чернильной строчки.
Всем прежним странностям постепенно находилось объяснение. Подозрения относительно южного восстания косвенно подтвердились: очевидно, Эпинэ по случайности оказался не в том месте и не в то время… А потом еще раз, причем в весьма дурной компании, и наследил он куда опаснее. Прикрыв глаза, Лионель вообразил знакомое с юности лицо, добавил моложавому образу несколько лет и тревоги во взгляде. Чутье подсказывало, что в письме не имелось лжи — Эпинэ был готов сдать столицу в обмен на милосердие по отношению к мятежникам.
Глядя в золотистое пламя, Лионель поневоле думал о том, как чудовищно переменчива жизнь. Она — не портрет врага, который можно поставить в безвкусную розовую рамку. Не зашифрованные заметки, что Лионель давно бросил делать, потому как не имелось ничего надежнее собственной головы. Просчитать жизнь было куда труднее, чем победу на поле сражения.
Милосердие к мятежникам… Милосердие, как выразился бы Росио, удовольствие не самое дешевое. Что ни говори, а таких, как Альдо Ракан или как Окделл, стоило убивать при первой же возможности. Лучше всего им, глупым и беспокойным, удавалось создавать неприятности, причем огромные, и не только самим себе, что было бы вполне справедливо. Теперь рассуждения о вероятностях не имели значения. Все уже было сделано: Оллария захвачена, Росио угодил в Багерлее, и Лионель не знал, за что ему браться в первую очередь.
Утешало одно: судя по отчаянному письму, дела у захватчиков Олларии шли хуже некуда. Даже сведения информаторов Лионеля, что остались в столице наблюдать за происходящим, не передавали всей полноты картины. На деле же, ослепленный своим кратким успехом, Альдо планомерно уничтожал все построенное до него. Те же, у кого осталась хоть капля разума, старались отмежеваться и выжить.
Свечное пламя дрогнуло. Изменилось бы что-нибудь, если бы Лионель остался в Олларии? Был ли Росио прав? Возможно, но это была еще одна ушедшая, прошлая история, которую не переиграть. Стоило думать о том, что еще можно спасти.
Например, о Росио. Лионель усмехнулся: отчего-то о спасении старого друга он подумал раньше, чем о спасении столицы. О чем Росио думал, когда так подставлялся? Если у него имелся некий план — а он наверняка имелся — включал ли он избавление руками Лионеля или… Спросить было не у кого. Теперь оставалось полагаться на себя.
Если бы жизнь Лионеля принадлежала лишь ему одному, если бы не было долга, ни семейного, ни государственного, он бы уже гнал коня к Олларии. Он нашел бы способ, он бы подкупил, предал, убил, но вытащил бы Росио. Однако за спиной Лионеля стояла огромная армия, а поворот к столице вместо обороны севера — шаг серьезный. Что будет, когда они вернутся из Олларии?
Была и другая мысль, подлая. Если Росио по неким причинам не станет, власть перейдет к семье Салина, и тогда… Тогда можно представить все так, будто его смерть — не случайное стечение обстоятельств, и напомнить о почти заключенном однажды договоре.
В висках стрельнуло острой болью. Это было подлостью, которой Росио не заслужил. Хотя идея избавиться наконец от этой слабости, от тупой, всепрощающей сердечной склонности была в чем-то соблазнительна. Лионель попытался представить Росио мертвым, холодным, затихшим; его замутило. Письмо от Эпинэ окончательно превратилось в горстку пепла. Брезгливым движением Лионель смел ее со стола. Нужно было написать Роберу ответ, и он вполне сложился мысленно: предложение следовало принять, а дальнейшее покажет, как именно нужно поступить. Осталось лишь взяться за перо.
— Мой маршал? — внезапно донеслось из-за полога.
Голос у адьютанта Люсьена Сэц-Алана был высокий и совсем юный, но не заискивающий и не жеманный. Лионель часто ловил себя на том, что ему нравится слушать, как Люсьен говорит.
— Заходите, Сэц-Алан. Что у вас?
Люсьен зашел внутрь, и от его свежего и открытого лица в палатке будто стало светлее. Как и многие, этот мальчик почти влюбился в Лионеля за его победы, но что у иных выглядело навязчиво и раздражающе, у Люсьена выходило естественно и просто.
— Разрешите отчитаться, — начал Сэц-Алан, расправив тонкие плечи. — Подготовка к снегопаду, что ожидается ночью, завершена. Кони…
— Я понял, Сэц-Алан, — прервал его Лионель. — Благодарю вас. Можете не вдаваться в подробности.
Снегопад был, откровенно говоря, совсем некстати, но знающие люди говорили, что закончится он быстро и серьезной помехой не станет.
— Вы свободны, — прибавил Лионель, заметив, что адъютант по-прежнему стоит, не шелохнувшись. — Или у вас что-то еще ко мне?
— Я… Простите мне мою дерзость, — Люсьен торопливо облизнул губы. — Мне показалось, или… Вас что-то гнетет, мой марашал? Возможно, я мог бы быть полезен… — он вдруг совсем смутился и осекся. — Простите. Я не должен был предлагать подобное.
Его щеки заалели, глаза восторженно блестели, и Лионель поймал себя на том, что это наивное нарушение установленного порядка не злит, а скорее забавляет. Пожалуй, если бы он был в настроении, то не стал бы прогонять мальчишку. Тот определенно знал, что предлагал, а если вдруг и не знал, всегда можно было договориться к обоюдному удовольствию. Однако призрак ненаписанного письма и мысли о Росио не позволяли отпустить себя.
Росио, Росио… Росио умел занимать собой все пространство, даже не находясь рядом. Одной мысли о нем, одного произнесенного про себя имени всегда было достаточно.
— Я прощаю вас, — Лионель поднялся со стула. — Будем считать, что вы ничего не говорили, а я ничего не слышал. Однако должен сказать, что мне нравится ваша наблюдательность.
Он подошел ближе; Люсьен немного вздрогнул и опустил глаза. Можно было мягко коснуться его щеки или подцепить пальцем подбородок, заставляя поднять голову. Можно было… но не сегодня.
— Вы свободны, — мягко проговорил Лионель. — Постарайтесь выспаться, скоро нас ждут непростые дни.
Люсьен кивнул, сбивчиво поблагодарил и стремительно удалился. Лионель остался один, и привычное одиночество показалось удушающим. Однако Люсьен и в самом деле был внимательным и наблюдательным. Эти его способности следовало развить — в сочетании с глубокой привязанностью они могли творить чудеса. Хороших разведчиков хватало, взять того же Уилера, но еще один лишним не будет. Лионель давно приучил себя к мысли, что все людские чувства можно использовать, даже неприязнь вечно недовольного Давенпорта.
Оттого, наверное, он сам старался чувствовать как можно меньше.
Лионель вернулся за стол. Незавершенные дела ждали, и Росио, возможно, тоже ждал. А может, уже придумал, как спастись, ни на кого не полагаясь. Лионель не хотел представлять его в темной камере, обездвиженного, изможденного, дрожащего, но образ против воли ожил в воображении. Вокруг шеи словно затянулась невидимая веревка.
«Живи», — попросил Лионель у сил, что почти наверняка не слышали его.
Он старался мерно дышать и не думать о Росио, но память подводила. Росио умирал, и Лионель не успевал к нему, даже если решился бы рискнуть. Они больше не поговорят, и не потому, что Лионель не сумел простить обиду; они просто не встретятся в этом мире. В некий иной, закатный или рассветный, Лионель не слишком верил.
Желтый огонек свечи дрогнул словно под порывом ветра. Закусив губу, Лионель коснулся пальцем пламени и не почувствовал боли.
Он держал руку в огне до тех пор, пока боль не пришла.
***
Вокруг были черные стены без окон. Пахло застарелой грязью и нечистотами, вдалеке раздавались надсадные крики. От духоты, которой пропиталось это место — то ли тюрьма, то ли пыточная, то ли сам Закат, — сердце заколотилось чаще и тяжелее. Дышать выходило с трудом.
Лионель слепо и оттого медленно пошел вперед. Он терпеливо ждал, пока глаза привыкнут к темноте и станет понятнее, где он оказался, но мрак лишь сгущался. Шаг, еще один… Постепенно в черноте проступил тонкий, смутно знакомый человеческий силуэт. Некто сидел на узкой кровати, подобрав ноги, и смотрел перед собой.
От стен струилось зеленоватое сияние. Мгновение назад его не было, Лионель точно помнил. Зелень заливала комнату, и в происходящем было нечто неприятное до брезгливости.
— Росио, — окликнул Лионель, с некоторым опозданием осознав, что человек на кровати и в самом деле он.
Росио не повернул головы. Поколебавшись, Лионель подошел ближе и опустился рядом с ним. Они давно не виделись, и оттого на Росио хотелось смотреть. Он сильно похудел и выглядел измученным. Взгляд остановился на припухших губах, скользнул к заострившимся скулам, затем опустился к тонким ключицам в небрежно распахнутом вороте несвежей рубашки.
Кроме рубашки, на Рокэ ничего не было, и это смущало. Кто его раздел, кто посмел прикасаться?.. И каким образом сам Лионель оказался в Багерлее? Он не мог вспомнить.
Несмотря на явные признаки нездоровья, Росио был неизменно красив, и Лионель с некоторым стыдом ощутил тянущее чувство в паху. Ему следовало хотеть иного, спасти, а не… Лионель посмотрел на тонкие щиколотки и с трудом унял порыв припасть к ним губами.
— Мы с тобой дурно расстались, — прошелестел Росио. — Очень дурно.
Он по-прежнему смотрел перед собой.
— Да уж, — отозвался Лионель.
Он уже давно не вспоминал ту давнюю ночь и не чувствовал ни злости, ни обиды, но признаваться в этом не желал. Мысль о том, что Росио по-прежнему мог терзаться виной, показалась соблазнительной.
— И ты меня не послушался, — продолжил Росио. — Покинул Олларию. Или Ракану? Теперь и не знаешь, как правильно.
Губы дрогнули в кривой ухмылке. Лионель отметил, как тонкие пальцы сминают простынь, а затем невпопад обратил внимание на гитару, что лежала на полу. У нее не имелось струн. Смотреть на искалеченный инструмент было грустно.
— Я нашел себе более полезное применение, — сказал Лионель. — Здесь, на севере, я нужнее.
Росио повернулся к нему и склонил голову вбок. Зеленое свечение обступало его, сжимало в объятиях, будто любовника. Глаза были совсем чужими, черными. Однако в том, что перед ним Росио, Лионель нисколько не сомневался. Он бы не ошибся, только не с этим человеком.
— Уверен, что нужнее?
— Уверен. Ты и сам увидишь.
Росио замолчал. Лионель поймал себя на том, что гладит его по обнаженному острому колену.
— Прости. — Он отдернул руку.
— Разве я сказал, что мне не нравится? Можешь продолжать.
Росио был горячий, совсем как воздух в тюремной камере. Лионель вернул ладонь на колено и повел ее выше, по бедру. Будто повинуясь движению, Росио чуть шире раздвинул ноги, и эта доступность, наверняка обманчивая, сводила с ума. От тонкой щиколотки к стене тянулась толстая цепь. Почему-то это было приятно: то, что Росио не мог сбежать.
Лионель позволил себе чуть задрать подол рубашки— и только. Он не стал проверять, есть ли на Росио исподнее.
— Ты хочешь, чтобы я пришел за тобой? — прямо спросил Лионель.
Росио мотнул головой, и его густые волнистые волосы мерно качнулись. Хотелось зарыться в них лицом.
— Нет. Но все будут думать, что ты придешь. Так правильно.
— Хочешь, я найду человека…
— У меня здесь хватает людей. Не нужно, Ли. Не трудись, я справлюсь. Раз ты ушел, делай что должен. Тебе пора.
От этих слов внутри разлилась горечь. Прощально коснувшись колена, Лионель встал на ноги. Нужно было выбираться из этого места, чем бы оно ни было. Лионель чувствовал, что теряет в нем силы, и довольно стремительно. Перед глазами немного потемнело.
— Дальше будет куда хуже, — проговорил Росио. Зелень вокруг стала ослепительной и невыносимой. — Видишь, как много этой мерзости… Мы пока не знаем всего, но мы поймем. Или так и уйдем, ничего не поняв. Это не имеет значения. Главное, — тонкие пальцы крепко стиснули запястье, — не лишайся рассудка. Хотя бы ты не лишайся.
Лионель распахнул глаза. Он умудрился задремать за столом, над недописанным письмом и с зажженной свечой. Или это был не сон?.. Обожженный палец совсем не болел. Как бы то ни было, увиденному определенно стоило верить. Росио был слишком настоящим, совсем как Енниоль в прежних видениях. Неужели он справится и спасется?
Сердце ныло от тревоги: Лионель трезво понимал, что не успеет в Олларию в срок и проиграет дважды, но разум бесцельно продолжал перебирать варианты. Росио ускользал, он был далеко, и пусть в памяти так ясно отпечатались горячие бедра и резкие скулы… Но об этом следовало подумать уже в постели.
Лионель откинулся на стуле и размял плечи. Пожалуй, Росио был прав: впереди маячило нечто дурное и опасное, то ли для всего Талига, то ли именно для них. Оно, это дурное, пока старалось оставаться неразличимым и неведомым.
«Шар судеб», — вспомнилась высокопарная фраза из того гальтарского сочинения, что Росио ему как-то подсунул. Прежде люди верили в нечто огромное и намертво предопределенное, в силу, что сметает все на своем пути. Шар можно толкнуть в другую сторону, но итог будет один — смерть, та или иная, чужая или своя.
Что ж, пока что такой силой предполагалось стать Лионелю, пусть и только для дриксов и лично для Фридриха.
Об остальном можно было задуматься после Излома и победы.
----- CHAPTER BREAK -----
За окном чернели скорбные голые деревья; ночью шел мокрый снег, однако к утру он уже успел растаять. В последние годы каждая новая осень казалась холоднее и неласковее предыдущей, да и лето не слишком радовало теплом. Все времена года сливались в одно. Или Лионель слишком много времени провел на севере?
Что ж, пока что возвращение на юг было далеким миражом.
Лионель задернул портьеру. В бессчетный раз он подумал, что Росио повезло: он своевременно шагнул в пропасть, исчез и оттого не видел ничего из происходящего. Не наблюдал ни стремительного разрушения привычного мира, ни людей, что превращались в обезумевших тварей. Их называли «бесноватыми», и это слово вполне описывало заразную одержимость, которую подхватывали все чаще. Только то, что у многих имелась естественная устойчивость к этой дряни, пока спасало от большей беды.
Теперь Лионель понимал, что значила та зелень из сна. Это и была та самая скверна, зараза.
Проповедники, которых теперь развелось великое множество, кликушествовали, что бесноватость поражает лишь тех, чьи помыслы грязны, а дух слаб. Однако тем, кто имел сомнительное удовольствие наблюдать зараженных, быстро стало ясно: болезнь не выбирает. Зараженных не имелось пока разве что среди потомков старой знати, однако надолго ли это?.. Лионель не знал, и никто не знал. Прежние эпидемии, при всей смертности, выглядели совсем иначе — и закончились слишком давно. Последние четыреста лет выдались в этом отношении спокойными, но теперь покою пришел конец.
Стоило признать: пережитый Излом ничего не изменил и никого не спас. Возможно, как раз потому, что Росио больше не было в их мире? Или все было наоборот, и они окончательно не погибли лишь благодаря его жертве? Еще в юности Лионель приобрел привычку задавать вопросы мертвым людям, и Росио теперь стал одним из таких людей. Он не снился Лионелю, ни разу со времени своего исчезновения, но снились намеки. Комнаты, из которых он только что вышел, оставив после себя слабый аромат морисских благовоний. Знакомые перчатки, небрежно брошенные на столе. Тепло прикосновений, далекий тихий смех.
Лионель не вспоминал ни о долге, ни об интересах семьи Салина. Все это могло подождать, все это утратит значение, если Шар Судеб раздавит их. Росио сказал не сходить с ума, и только на этом Лионель держался, хотя его последние решения, пожалуй, можно было бы назвать безумными.
Наверное, он все-таки верил, что Росио вернется: этому способствовало то, что Лионель не знал подробностей его исчезновения. О спасении из тюрьмы силами Валме ему доложили, остальное же терялось в тумане неизвестности. Росио навестил маму, потом прибыл в Фельп и свиделся с Милле, а позже в компании все того же раздражающе постоянного Валме отправился в разрушенный Надор, и там его следы терялись.
Однако размышлять об этом, как и предаваться тоске, было не время и не место. Регент Рудольф Ноймаринен вздохнул, отложил в сторону рапорт Уилера, в котором тот описывал очередной инцидент с бесноватыми, и посмотрел на Лионеля тяжелым взглядом. Он выглядел усталым и больным. Совсем не всесильным, как казалось прежде, в детстве.
— Я ознакомился, — проговорил Рудольф. — Признаю всю серьезность ситуации, но… Что, собственно, ты предлагаешь?
— Вы знаете. — Лионель позволил себе невеселую улыбку. — Знаете, даже если не хотите признавать. У нас, собственно, есть один разумный выход. Если мы не хотим, чтобы против нас ополчилась собственная армия, необходимо уничтожать всех, кто проявил малейший признак бесноватости. Мы не знаем, кто станет следующей жертвой, и оттого необходимо действовать на опережение. Признаю, мера жестока, но иной нам не осталось.
Рудольф помолчал. По-северному невозмутимое лицо не дрогнуло, однако это вовсе не значило, что внутри не кипели чувства.
— Налей мне вина, раз стоишь, — проговорил Рудольф наконец.
Лионель прекрасно знал, что старик не любил «Кровь», вечно называл ее южной кислятиной, но сейчас ему, очевидно, требовалось занять руки и потянуть время. Было понятно: Рудольф его предложение не одобрял. Он был настырным упрямцем, как и его дочь, о мимолетной связи с которой Лионель успел многократно пожалеть.
— Мне не нравится то, что ты говоришь, — произнес Рудольф. — А если убить придется слишком многих?
— Если придется, я пойду на это, — спокойно ответил Лионель. Кажется, его считали чудовищем, но это не имело значения. Не в первый и не в последний раз Лионеля воспринимали хуже, чем он есть.
Рудольф скривил губы в желчной ухмылке, которая ему совсем не шла.
— Убивать чужими руками легко…
— Если потребуется, то я убью и своими, — заверил Лионель. — Но я полагаю, что своевременное избавление от зараженных в перспективе спасет куда больше жизней.
Он верил в то, о чем говорил, но убедить в своей правоте человека, который привык жить и воевать иначе… Это казалось почти невозможным.
— А если бы заболел ты? — колюче спросил Рудольф. — Или кто-то из твоих братьев? Или…
— Я бы убил их. И для себя, разумеется, не стал бы делать исключения. И, предваряя ваш вопрос, свою мать я бы тоже не стал щадить.
От этих слов Рудольф едва заметно вздрогнул.
— Ты думаешь, нет иного способа…
Лионель ответил не сразу — с такими ответами нельзя было спешить, в них имело важность каждое слово. Он налил себе вина и опустился в кресло.
— Хотите правду? Я думаю, что есть. Взять ту же изоляцию больных. Но сейчас у нас нет времени ни на подобное, ни на то, чтобы искать другие способы. Возможно, в мирном будущем оно появится. Возможно, будь Алва здесь, он бы нашел выход поизящнее. К сожалению, он не с нами.
«И, возможно, больше никогда не будет».
Вдруг подумалось: что, если Росио для этого и ушел? Чтобы не мешать, чтобы Лионель делал то, что должно быть сделано, и ни на кого не оглядывался?
— Алва… — повторил Рудольф.
Эта фамилия явно причиняла ему боль: Лионель не сомневался, что Карлоса Алву, так рано и героически погибшего, он вспоминал каждый день. Трудно не вспоминать того, кому обязан жизнью.
— Полагаю, Алва бы с тобой согласился, — прибавил Рудольф после паузы и тут же спросил неожиданное:— Ты ведь готов стать регентом, если… Не хочу об этом говорить, но если он все же не вернется?
Первой мыслью было по-ребячески отчаянное: «Он вернется», второй — «Он бы не соглашался с моими словами, а предлагал сам». Лионель привычно не дал своим слабостям хода.
— Регентом? Но вы же…
— Я устал, Лионель, — закончил за него Рудольф. — А мои сыновья не имеют ни склонности, ни интереса к политическим играм. К огромному сожалению моей жены.
За окном снова повалил мелкий сырой снег. Было ясно, что он растает, не долетая до земли. Серая осень продлится долго. Может, и вечно.
— Если откровенно, я бы предпочел тебя, даже когда Рокэ вернется, — сказал Рудольф. Его лицо было подобно скорбной маске. — Я люблю его, люблю и горюю, но он не из того теста. Рокэ нужна война, а ты… Ты умеешь видеть что-то, кроме нее.
Лионель ничего не сказал — услышанное не содержало в себе поводов для вопросов. Рудольф также замолчал. Говоря о Рокэ, он наверняка держал в уме Карлоса и неизбежно сравнивал их. Лионель, к счастью, Карлоса не знал. Для тоски и сожалений у него был свой Алва.
Когда тишина зазвенела в ушах, Лионель заговорил:
— Я беру ответственность за чистки нашей армии на себя. Назначьте меня Проэмперадором Северо-Запада.
— Ты с ума сошел? — Рудольф повысил голос, и его густые седые брови взметнулись вверх. — Кому я тут рассказываю про будущее…
— Будущее рискует и вовсе не настать. А вам может понадобится некто готовый понести наказание в случае неудачи, — Лионель сделал глоток вина, столь любимого Росио, и не почувствовал вкуса. — Людям нужен хороший регент, а вот Проэмперадор может быть и мерзавцем. Если ваша воля останется неизменной, я стану регентом, когда мы победим. Но сейчас я нужен для другого.
Вновь стало очень тихо. Рудольф потер переносицу, мотнул головой и сказал с неохотой:
— Ладно, твоя взяла. Будет тебе назначение, скажусь больным и по этому случаю передам тебе полномочия. Но, будь уж так добр, не исчезай. Хватит с нас потерь.
Лионель сказал все, что от него требовалось. Рудольф уступил, и за такое можно было пообещать очень, очень многое. Работа предстояла непростая, но Лионель был доволен: наконец-то он держал под контролем то, что ускользало. Если бы Росио вернулся, они бы разделили эту ношу на двоих.
Если он не вернется, Лионель справится и один.
***
Жестокие меры работали.
Вечерами, читая рапорты, Лионель часто вспоминал историю из той гальтарской книги, которую дал ему Росио: в ней рассказывалось об обезумевшем жреце, что возжелал стать любимцем богов, и принес столько жертв, что храм, в котором он служил, затопило кровью.
Стать любимцем каких бы то ни было богов Лионель не стремился, но кровь означала жизнь… Что, если Росио вернется по следам этой крови? Это было бредом, сумасшествием, Росио следовало окончательно объявить мертвым и перестать вспоминать так часто. Но Лионель не мог, и к тому же он по-прежнему видел сны, в которых Росио был незримым и близким. Возможно, тот просто заблудился?
Пусть пролитая кровь нечестивцев укажет ему путь.
Лионель знал, что его приказы одобряют не все, что в Аконе у него больше врагов, чем друзей, но это не имело значения. Лионель делал то, что должен, и не позволял себе оглядываться по сторонам.
Наверное, поэтому Лионель так хорошо запомнил первый вечер, когда все же позволил себе оглянуться — и увидел Мэллит. Он зашел проверить, как устроились девицы, за которых он в определенной степени отвечал, и ничего особенного от этого вечера не ждал. Рядом что-то болтала девица Арамона, Лионель кивал, не слишком вслушиваясь, и вдруг столкнулся с ослепительным золотом глаз.
Дело состояло вовсе не в том, что Мэллит была гоганни и могла знать нечто ценное об обычаях своего народа, и даже не в том, что она была красива хрупкой, яркой красотой, неуловимо напоминающей красоту Росио. Эта встреча была подобно всполоху молнии, озарившей темное небо.
Вспыхнувшее чувство не имело ни малейшего отношения ни к любви, ни к страсти. Лионель всего лишь оказался там, где следовало.
Мэллит готовила ужин, своими руками, как мещанка; ее лицо раскраснелось. Увидев Лионеля, она замерла, ее губы дрогнули и прошептали слова на незнакомом языке, которые не вышло разобрать. Воздух плыл от золота и жара, и Лионелю хотелось, чтобы не было ни этой кухни, ни Селины, и чтобы Мэллит снова повторила сказанное.
Мэллит… Девица Арамона представила ее как-то иначе, чужим именем, но Лионель знал, что это — правильное, истинное. Он не остался на ужин: было ясно, что при Селине настоящего разговора не выйдет. Возможно, у той были свои планы на их с Мэллит знакомство, и происходящее являлось своего рода сводничеством… Может, так оно и будет выглядеть со стороны. Для Лионеля это не имело значения. За последние годы он привык верить своему чутью и не удивляться странному.
«Я оставлю окно открытым», — прочел Лионель по губам Мэллит и кивнул. Время до поздней ночи тянулось мучительно медленно. Карабкаясь в темноте по стене, Лионель не боялся ни быть замеченным, ни сорваться вниз. То, что должно произойти, произойдет. Кажется, и подобная фраза была выбита на гальтарских развалинах.
Мэллит стояла у окна. Она была одета по-дневному, однако ее распущенные рыжие волосы струились по плечам. Лионель снова видел окружающий Мэллит золотой свет и мечтал к нему прикоснуться, но тот ускользал.
— Бедный мой, — тихо сказала она.
Лионель отчего-то знал, что это были те самые слова, которые он не понял прежде, то же «бедный мой», но на языке гоганов.
— Отчего вы зовете меня бедным? — только и сумел спросить он, устроившись на подоконнике.
— На великолепном печать, — проговорила Мэллит, и в ее певучем голосе звучала грусть. — Великолепный знает, что на нем печать?
— Печать? — повторил Лионель. — Вы имеете в виду… сделку с человеком из вашего народа?
Мэллит опустила глаза, точно стыдясь.
— С человеком… — сказала она. — Можно ли звать человеком того, кто живет уже множество жизней? Того, кто меняет тела, словно одежду? Глава нашей общины всегда один и тот же.
Ее маленькие руки коснулись ладоней Лионеля и неожиданно крепко их сжали. В памяти промелькнули желто-черные одежды, мутные сны, кровь. Непонимание, где настоящее превращается в безумное.
— Енниоль метит всех, — произнесла Мэллит. — Всех, кого выбирает. Оставляет печать. Но не все видят. Ничтожная видит, это ее дар. У сият… — она осеклась. — Альдо не подошел, и ничтожная знала, что есть и другие.
— Погодите, — Лионель стиснул ее ладони в ответ. — Прошу вас, объясните по порядку, что значит «не подошел»?
В том, что Альдо Ракан был бесполезным ничтожеством, сомнений не имелось. Однако Мэллит явно подразумевала нечто иное.
— Ничтожная попытается. Альдо… Его кровь оказалась поддельной, простой. Оттого все пошло не так, как было решено, и жертва ничтожной не потребовалась. Однако Енниоль никогда не целится лишь в одну мишень. Он слишком многое повидал, чтобы рисковать, он ждал, когда настанет должный момент.
Из краткой сбивчивой речи Лионель понял далеко не все, но и понятого было достаточно. Знал ли отец, насколько опасной была та сила, с которой он рискнул заключить договор? Осознавал ли, чем все обернется? Лионель подумал об отце, неизменно спокойном, понимающем, улыбчивого… Нет, он не мог знать.
— Кровь великолепного особенная. — Мэллит погладила ладони Лионеля кончиками теплых пальцев.
— Так считалось прежде, но не теперь. Моя кровь принадлежит славному роду, но она обычная.
Мэллит ничего не ответила, и Лионелю подумалось: что, если и он не понимает чего-то важного? Например, не знает всего про свою кровь? У Савиньяков ведь не рождались близнецы… Осознание остро кольнуло, но проверить догадку было невозможно.
— Ничтожной жаль, ничтожная не может убрать печать. — Мэллит наконец отпустила его руки. — Только Енниоль мог бы, но он не станет. Блистательному остается только чтить договор. Что бы ни случилось — чтить договор.
В теплых глазах мелькнул холод.
— Великолепный должен понять, что это — самое важное. Договор непросто соблюдать, но это нужно, нет ничего нужнее. Иначе… Иначе ничего не будет, и все поломается. Енниоль заберет свое.
Лионель спрыгнул с подоконника в комнату. По спине прошла дрожь то ли от ночного холода, то ли от услышанного.
— Зачем все-таки Енниолю моя кровь?
Мэллит мотнула головой, точно отгоняя неприятные воспоминания. Он подошла к застеленной кровати, опустилась на нее и произнесла, глядя на свои тонкие руки:
— Первородные отреклись от предков и возжелали жить сами. Мы же, правнуки Кабиоховы, остались верны древним заветам и оттого заслужили получить первородство. Однако его нельзя отнять силой. Только получить в дар или взять хитростью.
Сказанное не имело никакого смысла. Если верить древним легендам, первородством мог распоряжаться Ракан, и Альдо не подошел… Но Лионель подходил и того меньше.
«У Савиньяков никогда не рождались близнецы», — снова вспомнилось безжалостное.
Лионель опустился рядом с Мэллит; та не шелохнулась.
— Я не владею первородством. Енниоль снова ошибся.
— Ничтожная не знает всего, — прошептала Мэллит. — Енниоль стар и хитер. Великолепному следует быть осторожнее. Даже если Енниоль ошибся… Это не отменит договора и не изменит судьбы.
Тишину нарушал лишь шелест листьев под порывами ветра.
— Ничтожная грешна, — произнесла Мэллит и посмотрела на Лионеля так, будто он имел власть над ее наверняка вымышленными грехами. — На ней кровь, и нужно молиться, много молиться, чтобы искупить.
— Вы желаете вернуться в общину? — прямо спросил Лионель. — Я мог бы это устроить. Если это то, чего желает ваше сердце.
— Нет, там одна грязь. — Мэллит поджала тонкие губы. — Мы не заслужили первородство, и однажды Кабиох покарает грешников. Сердце нечестивой желает иного. Есть пустыня, а еще горы и пещеры. Там живут те, кто по-настоящему молится и хочет прощения. Не нужно читать Кубьерту, ее тоже запятнали Енниоль и те, кто ему верят; нужно только молиться теми словами, что пришли на язык, и ждать, когда Кабиох заговорит.
«Она безумна», — мелькнуло в мыслях. Однако кто из них из всех теперь не безумен?
— Такое тоже можно устроить, — мягко заметил Лионель.
Он понимал, что большего от Мэллит не узнает, и удерживать ее рядом не имело смысла. Напротив, разумнее было отослать подальше, чтобы она по случайности не рассказала о печати и прочем кому-нибудь… ненужному.
— Не сейчас, — сказала Мэллит. — Ничтожная нужна подруге. Когда перестанет, тогда можно будет уйти, и ничтожная будет благодарна за помощь.
Она вдруг улыбнулась и снова показалась Лионелю сотканной из золота.
— Великолепный не должен больше приходить, не то начнутся дурные разговоры. — Ладонь робко коснулась щеки. — Ничтожная не хочет пятнать великолепного.
— Уверяю, вы нисколько меня не пятнаете.
Лионель поймал тонкую руку, поднес к губам и поцеловал. Он знал, что мог бы остаться до утра, и Мэллит не стала бы возражать против близости. Возможно, она даже ждала подобного исхода… Но груз открывшейся правды и неразгаданных тайн был слишком мучителен для ночи любви.
Лионель понимал, что искать путь к свободе сейчас бессмысленно — все книги, что могли помочь, остались в далекой наполовину разрушенной Олларии. И все же он не мог перестать думать. Возможно, в этом состояло его главное проклятие — в бесполезном, безжалостном блуждании в лабиринте собственных мыслей. Однако Мэллит, и без того потерянной, вовсе не стоило об этом знать.
— Уходите, — сказала она. — Не нужно, чтоб они нас видели вместе.
— Они?..
— Они все видят, — Мэллит вздрогнула и прибавила одними губами: — Он.
Вопросы вдруг стали излишними.
— Будьте счастливы, — попросил Лионель.
Он подошел к окну и услышал, как в спину донеслось тихое:
— Тот первородный, которого ждет Великолепный, вернется и заберет его с собой, и мир перестанет разрушаться.
— Откуда вы… — Лионель не смог ни договорить, ни обернуться.
— Ничтожная умеет видеть, когда люди связаны. У кого-то нити, у кого-то веревки, у кого-то цепи.
Лионель ничего не ответил и не стал спрашивать, что связывает его с Росио. В ту ночь он не поверил и не верил еще много ночей подряд, но совсем скоро случилась та, после которой сомнений не осталось.
Росио вернулся, и поначалу казалось, что он вернулся совсем прежним.
----- CHAPTER BREAK -----
Видеть Росио настоящим, не призраком минувшего, не воспоминанием было непривычно, почти страшно. Особенно теперь, когда за закрытым дверями уютных — слишком уютных для военного времени — комнат и вдалеке от других уединение ощущалось ярко и остро, словно прикосновение к цветку, стебель которого усыпан шипами.
— Ты мне снился, — признался Лионель.
Росио — помолодевший, свежий, искрящийся — усмехнулся, и от этого привычного выражения подвижного лица перехватило дыхание. Они сидели в небольшой гостиной, в креслах, что стояли друг напротив друга, и пили вино, как не раз бывало прежде. Если не присматриваться к окружающей обстановке, можно было представить, что не случилось ни Излома, ни разлуки.
— В самом деле?
— Как будто ты всерьез думаешь, что я мог тебя забыть.
Росио молча отпил из бокала. Лионель же смотрел на него и никак не мог насмотреться. Не мог до конца поверить, что его ожидание закончилось, что смерть Росио обернулась новой жизнью. К нему словно вернулась половина сердца, которой не хватало так долго.
— Мы дурно расстались, — сказал Росио совсем как тогда, в старом сне.
Лионель мог бы ответить, что все забыл, но это было бы ложью. Он ничего не забыл, но прошлое перестало иметь значение. Да и он сам сделал немало подлого — ослушался, не пришел на помощь. Не спас.
Росио, кажется, не собирался припоминать былое. Значит, и Лионель не станет начинать.
— Мы обещали ставить интересы Талига превыше всего, а остальное не имеет значения. Я рад, что мы встретились снова, — проговорил он. — Что ты жив.
«Что ты здесь, что ты говоришь со мной, что я могу к тебе прикоснуться», — вертелось на языке, однако слишком нежным словам не стоило давать воли. Лионель не спросил, где именно Росио был и что видел. О том, что его жертва дала им время, а возвращение — новую надежду, он догадался и сам, а прочее не имело особенной важности.
— Удивительно, что мы оба живы. Особенно учитывая, скольких не стало.
Лионель помолчал. Он не хотел припоминать Окделла, но Росио заслужил правду — если по каким-то причинам еще не знал.
— Возможно, тебе уже сообщили, что…
— Знаю, — Росио оборвал его. — Я все знаю. Иногда я думаю, что в другом месте у него выйдет лучше. Всегда есть другое место, кто бы что ни говорил.
Он встряхнул головой, и его густые волосы блеснули черным шелком, а затем залпом допил свой бокал. Несомненно, Росио пил за Окделла, что внезапно задело.
— Я сварю нам шадди, вот что.
— В такой поздний час? — Лионель поднял бровь. — После твоего шадди невозможно уснуть.
— А ты собираешься сегодня спать? — поинтересовался Росио, и в этом вопросе почудился то ли намек, то ли приглашение.
После шадди снова пришел черед «Крови», и с каждым бокалом делалось все легче. Лионель рассказывал о севере, о том, как учился воевать не по-книжному, а Росио ехидничал, делая вид, что не верит в его достижения. Устав сидеть, они переместились на кровать, и та показалась слишком тесной для двоих. Иначе было невозможно объяснить, отчего волосы Росио лезли в лицо, а острое колено упиралось в бедро.
— Все исправится, — шепот Росио обжег шею. — Я вернулся для того, чтобы все исправилось, но мне так не хотелось… Не жить куда легче. Ты бы справился и сам, и с потухшими маяками, и со всеми тварями. Но я скучал… очень скучал.
Лионель не спросил, отчего Росио скучал, и не стал говорить о будущем, о разрушенной стране, о бесноватых. Он притянул его к себе в неловкое подобие объятий и замер, и время замерло тоже.
— Это может быть приятно, знаешь. — Губы Росио коснулись за ухом. — То, что я сделал с тобой тогда.
— Ты говорил, что это отвратительно, — напомнил Лионель. Он прекрасно помнил их разговор во Фрамбуа и последующее за ним — тоже. — Любовь по-имперски. С кем же ты успел изменить свое мнение?
— Это так важно? — Росио мазнул носом по щеке. — Если бы ты позволил мне…
— А ты бы мне позволил? — спросил Лионель, чуть отстранившись. Он слишком хорошо помнил, что прежде, в другой жизни, Росио не желал подобного, он… ревновал, пожалуй. Но здесь и сейчас пальцы путались в черных волосах, оттягивали их по-собственнически грубо, и Росио не противился.
Позволял.
— Я бы… — Росио облизнул губы и с пьяной откровенностью выдохнул: — Да. Определенно, да. Тебе позволил бы.
Эта краткая фраза, это открытое разрешение захлестнули. Лионель не чувствовал себя таким свободным ни в Торке, ни получив маршальский чин. Неужели всегда, с самого начала было так просто? Его истинной волей, его мечтой, его светом был Росио, и теперь Лионель держал этот свет в своих ладонях.
Или это было действие вина, смешанное с мучительно долгой разлукой?
Лионель решил, что разберется позже. Раскинувшись на кровати, Росио тяжело дышал. Склонившись над ним, Лионель целовал его лицо, шею, ключицы, плечо, что обнажил сбившийся в сторону ворот рубашки.
— Будь со мной нежнее, — шепнул Росио. — Это тело… слишком новое. Мне непривычно.
«Со мной ты не был нежным», — мстительно вспомнил Лионель. Он почувствовал смутную злость оттого, что в их первый раз все вышло так неправильно. Как будто прошлое исправилось бы, сложись все иначе тогда.
— Неужели твой Валме не воспользовался случаем? — процедил Лионель ядовито.
Ему не нравился по-прежнему неизменный спутник Росио, он был опасен, хоть пока и не получалось облечь эту опасность в слова. Он, скорее всего, и заставил Росио изменить мнение о гайифской любви. Но однажды и Валме исчезнет.
— Марсель — прежде всего мой друг, — ответил Росио и вдруг спросил с вызовом: — Ревнуешь меня?
— Да, — признался Лионель, потому что ложь прозвучала бы жалко. — Не люблю делиться. Удивлен?
— Нет, — Росио прижался теснее, и его член уперся в бедро Лионелю. — Мне нравится, когда ты злой.
Всевозможные возражения растаяли в поцелуе: Росио целовался напористо, но в этот раз Лионель не собирался уступать ему ни в чем.
Тело у Росио и в самом деле оказалось новым. Скользнув ладонью по спине, Лионель отметил, что старые шрамы исчезли. Ощущение было странным: словно Лионель изменял своей мечте с ее совершенной, идеальной копией. Требовалось время, чтобы привыкнуть к очевидному — к тому, что прежней мечты больше нет.
— У тебя есть масло? — мурлыкнул Росио. — Это тело новое, но течь от тебя я так и не научился. Придется… помочь.
От таких грязных замечаний Лионель едва справился с порывом обойтись слюной, только бы засадить этому мерзавцу поскорее. Несмотря ни на что, Росио в его глазах всегда был неприкосновенным.
— Найдется, — ответил Лионель. — Морисское, как ты любишь.
Правда была в том, что сладкий запах напоминал о Росио, и это… поддерживало. Лионель приобрел его в невзрачной северной лавке, в одном из мелких городков, что лежали на пути, притом изрядно переплатив. Поддался на миг словесно невыразимой тоске и после не расставался со своим приобретением. Порывшись в небольшом шкафчике, он быстро нашел искомое. Росио наблюдал за ним с постели, прищурившись и лениво лаская себя сквозь ткань штанов.
— Не прикасайся к себе. Лучше разденься, — приказал Лионель; Росио послушно, однако с отвратительной ухмылкой, убрал руку.
Флакон с маслом едва не выскользнул из ладоней, и приспустить штаны удалось лишь со второй попытки: Лионель волновался, будто Росио был его первым. Возможно, стоило уложить его на живот, чтобы не видеть синих глаз и томно приоткрытых губ, не замечать его возбуждения, но перестать смотреть Лионель не мог. Он хотел видеть Росио всего, целиком.
Он хотел сожрать Росио, чтобы никто больше не смел на него смотреть.
В паху тянуло мучительно, однако Лионель заставил себя не спешить: он загнал в Росио два пальца и едва сам не кончил оттого, насколько тот оказался узким.
— Мне нравится, когда ты такой, когда ты… — Голос сорвался. — Такой. Когда берешь меня. Продолжай, мне нужно больше.
Усмирять свое желание стало невыносимо. Лионель знал, что спешит, что Росио не готов, но ведь прежде… Нет, любое «прежде» не имело значения. Важным было то, что Росио тоже хотел.
Едва толкнувшись во влажное отверстие, Лионель понял, что долго не продержится. Он очень давно ни с кем не спал, а Росио был слишком желанным. С его губ сорвался негромкий стон, и хотелось слушать этот звук еще, бесконечно, вечно.
— Хочу тебя… глубже.
Определенно, Росио не знал жалости — или не понимал степень своего влияния. В ушах гулко зашумело. Грань блаженства стала несвоевременно близкой. Сбывшаяся мечта стремительно превращалась в позор и кошмар. Попытка закусить губу до боли нисколько не помогла: напряжение в паху стало невыносимым, и Лионель излился после пары толчков.
— Прости, — проговорил он, умирая от стыда и злости на себя. — Придется тебе обойтись пальцами.
Как ни странно, Росио не выглядел разочарованным: он нетерпеливо ерзал и часто дышал.
— Как угодно. Можно пальцами. Просто хочу чувствовать тебя внутри.
Посмотрев на Лионеля из-под ресниц, он вдруг спросил:
— Ты действительно так сильно меня хочешь? Так сильно, что… не сдержался?
Этот прямой откровенный вопрос был как пощечина. Как дуэль, что проиграна еще до начала. Как та правда, в которой боишься признаться себе даже мысленно, даже в ночной темноте.
Лионель почувствовал себя совсем голым, но не телесно, а внутри. Он мог бы солгать, мог бы промолчать, что также стало бы своего рода ложью. Но к чему уловки, когда ответ известен уже давно, и поменять его не дано даже смерти.
Лионель склонился над Росио, резко вставил ему три пальца и шепнул:
— Да.
Это короткое слово было подобно ливню после засухи. Устроившись так, чтобы одновременно трахать Росио пальцами и дрочить его член, Лионель сказал то, о чем давно запретил себе думать:
— Я хочу тебя так, что с ума схожу. Давно. Безумно. Прощаю тебе все. Это ты хотел услышать?
Росио улыбнулся нервной, болезненной улыбкой, дернул бедрами и проговорил:
— Это. Это… хотел.
Ему хватило сбивчивой неумелой ласки, и он дошел до пика с хриплым красивым стоном. Отпускать Росио, такого распаленного и податливого, не хотелось, и Лионель лег рядом, нисколько не заботясь о том, что они оба перепачкались в семени. Поцелуи, поначалу ленивые и легкие, постепенно становились влажными и жаркими.
Ночь обещала быть долгой.
— Я всегда боялся потерять тебя, — прошептал Росио, переводя дыхание между поцелуями. — Оттого не хотел… приближать. Боялся.
— Ты говорил, что твое проклятье надо мной не властно, — напомнил Лионель.
«Ты вычитал свое проклятье из книг», — хотелось сказать на самом деле.
— Не властно, — подтвердил Росио. — Но я никогда не был уверен… пока не умер. А теперь проклятья нет, я чувствую. Теперь все можно.
Он закинул ногу Лионелю на бедро, притерся плотнее и невинно спросил:
— Мне кажется, или ты снова… готов?
Если б у Лионеля не встал от поцелуев, то определенно встал бы от этих вкрадчивых слов.
— Ты что… Ты хочешь еще?
— Да, — Росио еще раз поцеловал его в губы. — Погоди, перевернись на спину… Хочу попробовать кое-что.
Он оседлал бедра Лионеля так спокойно и уверенно, будто под ним был верный конь, а не старый друг и внезапный любовник. Приподнявшись, Росио добавил масла и, чуть поморщившись, ввел в себя собственные пальцы. Он был удивительно красив даже в этом движении, возбужденный, со спутанными волосами и лихорадочно почерневшими глазами. Лионель придержал член у корня, чтобы не опозориться и в этот раз.
— Уверен, что… — он не договорил.
Лионель понимал, что в такой позиции Росио наверняка будет больно, но сказать об этом прямо значило взбесить.
— Уверен, — бросил он и властным жестом направил в себя член.
С первого раза не вышло: Росио по-прежнему был узким, как девственник. Выругавшись сквозь зубы, он шлепнул Лионеля, вознамерившегося помочь, по руке, и сам добавил масла. Во второй раз пошло легче, но Росио не дал себе привыкнуть: закусив припухшие губы, он резко насадился полностью и начал двигаться в рваном ритме. Лионель положил руки на его бедра, поддерживая, и получил в ответ злое шипение.
Однако это его не остановило: Росио хотелось трогать всюду, хотелось брать и присваивать. Хотелось поверить наконец, что он жив.
«А я ведь люблю тебя, — подумал Лионель пошлое. — Люблю».
Это было тем, в чем он не признается никогда.
На этот раз Росио излился первым, причем почти не лаская свой член. Лионель кончил следом, не в силах терпеть жар дрожащего от страсти тела. Пожалуй, теперь он мог быть доволен собой.
Теперь можно было снова обнять Росио, уложив его рядом. В этот раз они не целовались, а молча лежали в густой тишине, наполненной торопливым сердцебиением и тяжелым дыханием.
— Моя мать была несчастна. Кажется, она и умерла от горя, — проговорил Росио, когда очарование момента немного развеялось. — Отец пренебрегал ей, любил других женщин, и она об этом знала… — Он коротко поцеловал Лионеля в плечо. — Иногда я думаю, что это не проклятие сделало меня подлецом. Мы с отцом рождены такими, только и всего.
— Ты что, сравнил меня со своей матерью, а себя — с отцом? — неверяще спросил Лионель. Это должно было задеть, но почему-то стало смешно и немного печально. — Даже не буду любопытствовать, к чему ты это сейчас. Это такой способ снова разжечь во мне желание? Тебе мало?
Приподнявшись на локте, Росио коротко ответил:
— Мне всегда мало.
На полноценный третий раз их, впрочем, не хватило, однако на неторопливые поцелуи и крепкие объятия — вполне.
— Ты мне о чем-то не рассказываешь, — заметил Росио, когда на небе забрезжил розовый рассвет. — Я чувствую это.
Лионель поцеловал его в висок. Он не рассказывал о многом — о долге и сделке, о своих экспериментах с кровью и другой стороной, о словах Мэллит. Но это было его, Лионеля, делом. Росио не следовало знать, однако он ждал ответа, и пришлось подбирать слова.
— Дай-ка подумать, — Лионель задумчиво намотал на палец черную прядь. — Что же я могу от тебя скрывать… Ты ведь знал о плане Сильвестра сделать тебя королем? Я думал написать тебе в Угрот, когда узнал наверняка, но не стал.
— Отчего же не стал? — спросил Росио. — Был обижен?
— Обычная предосторожность. К тому же я решил, что ты и сам если не знаешь, то догадываешься. Я прав?
— Прав. Мне не нравилась эта затея, но я был убежден, что из нее ничего не выйдет.
Они снова помолчали. Свечи давно потухли. Утреннее солнце золотило кожу Росио и белые простыни, смятые и покрытые подсыхающими влажными пятнами. Лионель смотрел на это и думал, что, кажется, счастлив.
— Возможно, тебе придется стать регентом, Росио. Ноймаринен стар и болен.
Росио усмехнулся.
— Я сделаю это, но безо всякого удовольствия. Но сделаю, не тревожься об этом.
Спальня вся тонула в розовом золоте. День обещал быть солнечным и ясным, и звенящее ощущение юности, надежды и веры в собственное всесилие захлестнуло с головой.
— Этот мир погибает и однажды непременно погибнет, — сказал Росио, очень крепко сжав ладонь Лионеля в своей и переплетя их пальцы. — Но с нами, наверное, протянет немного больше.
***
В скором времени мир и в самом деле обнаружил некоторую склонность к исцелению.
Бесноватые не излечились, однако случаев заражения постепенно становилось меньше, и довольно быстро не осталось вовсе. Уже зараженные также начали терять свою злость и запал, превращаясь в серые молчаливые тени. Никакой иной причины, кроме возвращения Росио, Лионель не видел, но съентифики, несомненно, будут еще долго биться над этой загадкой. И пусть их, пусть бьются. Перед ним с Росио стояли совсем иные задачи — восстановить частично разрушенную страну и вернуть хотя бы относительный порядок. На словах помощников хватало, на деле же выходило по обыкновению — то есть куда хуже.
Иногда, особенно в те ночи, что они с Росио проводили порознь, Лионель ощущал смутную досаду от того, как закончилось Изломное безумие. Пожалуй, в нем говорило мальчишеское желание спасти всех, героически погибнув, однако красивой яркой развязки не случилось. Вместо нее пришел покой, и его пока что было довольно.
Наверное, вышло не так уж и плохо. О неизбежном, пусть и через несколько лет, платеже Лионель старался не вспоминать.
----- CHAPTER BREAK -----
Бледная русоволосая девица в глухом синем платье вышивала.
Если, конечно, можно было назвать вышивкой сосредоточенное и беспорядочное тыканье иголкой в ткань. Нитки были черными, и оттого изображение на холсте напоминало перекошенную грозовую тучу. Смотреть на это было отчего-то неприятно до брезгливости, и Лионель отвел глаза. В комнате было чисто, однако к запаху свежего белья примешивалось нечто тошнотворно сладковатое, телесное. Такое было бы уместно в покоях умирающей старухи, а не здесь.
— К сожалению, пока она не разговаривает, — сказал молодой доктор с едва пробившимися, по-гогански рыжими усиками, судя по дрожащему голосу и старательности — вчерашний студент. — Но мы не теряем надежды. Лекарство с усовершенствованным составом способно помочь, и мы совсем скоро приступим к новым опытам.
Судя по тонким чертам и аккуратным рукам, девица была чьей-то богатой наследницей. Из «навозников», иначе древняя кровь с большой вероятностью защитила бы ее. Лионель мог бы с легкостью узнать имя, но зачем? Бледная девица нисколько его не интересовала.
Рядом вздохнул Робер Эпинэ, неизменно печальный столичный комендант, носивший на себе высокую должность, как особо рьяный эсператистский послушник — вериги. Росио заинтересованно прищурился и склонил голову вбок. Он любил эту свою задумку и явно гордился тем, что претворил ее в жизнь.
— Работайте, господин доктор, — поощряюще проговорил Росио. — Дайте знать, если вам что-то необходимо.
Доктор стремительно покраснел и пробормотал слова благодарности. Любопытно, отчего встречать высоких гостей послали его, а не одного из убеленного сединами коллег? Наверное, поверили сплетням о том, что регент имеет склонность поощрять молодые дарования. Мнения о способах этого поощрения разнились.
Изначально Лионель был против превращения Нохи в лечебницу для повредившихся.Несомненно, огромное ветхое сооружение, бывшее аббатство, не представляло особенной ценности, но сделать из него сколько-нибудь жилое помещение было задачей трудоемкой и дорогостоящей, особенно на фоне царящей в Талиге разрухи. Особенно после двух лет неурожаев, грозивших голодом, который не случился лишь благодаря помощи Гайифы — и за эту помощь, разумеется, предполагалось расплачиваться. Однако Росио, загоревшийся идеей, по обыкновению не желал слышать никаких возражений.
Теперь бесноватых называли так — повредившимися, что вполне отражало изменившуюся суть явления. Бесноватые больше не пытались убивать и насиловать, они просто существовали, как существуют растения. Тихие, безответные, бесполезные… Некоторые из них не могли есть и пить, и не начинали даже под угрозой смерти. На марше к столице четырехлетней давности Лионель не раз и не два натыкался на таких покойников.
О повредившихся заботились лекари, над лекарствами трудились съентифики и даже достигли в своих стараниях некоторого успеха. Прорыв случился, когда Росио купил партию морисских трав, что традиционно использовались для изгнания тоски и успокоения мятущегося разума. На их основе был сделан состав, пробуждающий в повредившихся искру жизни.
В Нохе содержали только обеспеченных пациентов, способных платить за пребывание в прежде святых стенах, а также, как выражались съентифики, интересные случаи, но Росио настаивал на расширении и принятии всех, кому требуется помощь. Комнаты, в которых содержали больных, были, пожалуй, даже получше, чем в трактире средней руки. Разве что света из маленьких окон не хватало, но повредившиеся едва ли это замечали.
Идея эта нисколько не окупалась, однако Росио снискал всеобщую поддержку и на Совете, и еще раньше, когда они обсуждали это втроем с Робером.
— Это верное решение. Так будет правильно, — сказал тот, едва Росио закончил рассуждать о будущих преобразованиях Нохи.
— Правильно для кого? — не выдержал Лионель.
Они не могли позволить себе таких расходов, особенно не сейчас.
— Для Талига, — отрезал Росио, явно недовольный тем, что с ним посмели спорить. — Это может повториться, Ли. Снова прикажешь расстреливать всех, кто под подозрением?
Лионель почувствовал, как в груди поднялось возмущение. Неужели Росио и в самом деле не понимал?
— Это было необходимостью… — начал Лионель, но его перебили.
— А я хочу, чтобы теперь это перестало быть необходимостью. Тебе это не по нраву?
Только благодаря тому, что при разговоре присутствовал Робер, они не поругались вдрызг. Лионель надеялся, что со временем Росио забудет о своей нелепой фантазии, но тот не отступился от своего, и пришлось согласиться. Мнение кансилльера не могло перевесить мнение регента. Особенно такого, как Росио.
…Осмотр Нохи занял, к счастью, не слишком много времени: после девицы с вышивкой они посетили такого же тихого подростка, совсем ребенка, а затем — старика, которого приходилось поить маковой настойкой и держать на цепи: тот был редким случаем, потому как до сих пор проявлял яркие признаки бесноватости. Снаружи, за поросшими плесенью серыми стенами, расцветала весна, и Лионель на миг зажмурил отвыкшие от яркого света глаза.
— Видишь, все вышло совсем неплохо. И даже призраки, кажется, попрятались, — шепнул Росио, неслышно подойдя ближе. Он был явно доволен поездкой и желал, чтобы все разделяли его радость.
— Неплохо, — повторил Лионель без особенного выражения.
Они сели на коней. Лионель поехал впереди, Росио и Робер о чем-то негромко переговаривались за его спиной. Втянуть его в беседу никто не пытался, и это вполне устраивало. Куда больше, чем Ноха, Лионеля занимали собственные трудности.
После Излома минуло четыре года, и временами казалось, что все прошлое безумие исчезло без следа. Столица выглядела почти как прежде — за исключением разве что совсем нищих окраин, куда и в лучшие времена не стоило соваться. Однако многие дома так и стояли пустыми, темнея заколоченными окнами: их хозяева то ли погибли, то ли не желали возвращаться. Оллария стала не беднее даже, а тише и скромнее, будто боялась бурной радостью навлечь на себя гнев высших сил.
На самом деле ничего не было как прежде, и Лионель почему-то не сомневался, что уже никогда не будет.
Мэллит писала о том же. Она уехала в пещеры, — кажется, в Сагранне или еще дальше — молиться своему богу, и время от времени от нее приходили письма, путаные и непонятные, как она сама. Строки выходили неровные, бумага пахла солнцем, а из простого футляра неизменно просыпался золотой песок.
«Каждый день ничтожная молит Кабиоха о милости ко всем нам и к великолепному Лионелю, однако каждый день отдаляет нас от прошлого и от былой милости. Ушедшее нельзя вернуть, а будущее нам неведомо», — сообщала Мэллит в своем последнем послании.
В ответ Лионель зачем-то писал ей об Олларии, о розовых рассветах и алых закатах над Данаром, о багряных розах, что снова посадили в Старом парке, о захватывающих дух видах, которые открываются из окна кабинета кансилльера. Все это было словесным мусором, не имевшим смысла, и в то же время отчего-то казалось важным.
Мэллит была одной из немногих, с кем Лионель состоял в переписке. Арно редко давал о себе знать, обычно прикладывая легкомысленные записки к сухим рапортам Валентина Придда. Младший брат служил на севере и, кажется, был вполне счастлив, как и сам Лионель когда-то.
Милле никогда не любил письма, а теперь и вовсе почти перестал себя ими утруждать: он все-таки женился на своей Франческе и был на диво увлечен семейной жизнью. Мама писала, что совсем не узнает его, однако Лионель всегда чувствовал в брате эту кипучую, нерастраченную заботу. Теперь ему было куда ее приложить — Франческа носила второго ребенка, и все ждали мальчика, но втайне надеялись, что на этот раз будет девочка. Сын, нареченный по традиции Арно, рос на радость отцу и на горе нянькам веселым и задиристым.
Счастье Милле обходилось дорого: супружеская жизнь требовала расходов, к которым полагалось относиться легко, не утруждая себя унизительными подсчетами. Пока что Лионелю удавалось поддерживать видимость благополучия, однако он не знал, сколько продлится фальшивая идиллия.
Посреди новой весны осень казалась бесконечно далекой, но Лионель остро чувствовал ее холодное дыхание. Неумолимо приближался срок платежа, и некоторое время Лионель полагал, что справится. Несмотря на неурожаи, на то, что юг так и не оправился после мятежа, на решение Милле восстановить наконец Сэ и переехать туда с семьей.
Однако с течением дней уверенность таяла. Лионель мог бы позаимствовать деньги из казны, и Росио простил бы это, но потребовал бы объяснений… Давать их совсем не хотелось, да и обворовывать почти пустую казну казалось подлостью. Происходящее напоминало удавку, что затягивалась на шее неумолимо и медленно. Если бы только — эта мысль была жалкая, но Лионель имел силу признать свои слабости — если бы только Росио догадался сам и предложил помощь! Но регента занимали исключительно собственые амбициозные идеи. Ноха, экспедиция в Бирюзовые земли, восстановление Надора… Прожектов было без счета, и все вызывали глухое раздражение своей дороговизной и несвоевременностью. Следовало понять, чем кормить людей будущей зимой, а не мечтать о превращении соляного озера в цветущий сад. Но Росио словно вознамерился облагодетельствовать всех и каждого.
В своем горе и страхе Лионель был один. Едва вернувшись в Олларию, он сделал то, что нужно было совершить еще в самом начале: попытался искать ответы в старых книгах и перерыл, пожалуй, сотни томов — и все без толку. Сделки с гоганами упоминались редко и очень бегло, и никогда речь не шла о возвращении такого огромного долга. Разве что драматичные пьесы да пара побасенок о ловкачах, обманувших жадных чужаков… Но на стороне этих простонародных ловкачей всегда играл Создатель. Лионель же не мог надеяться на чью бы то ни было помощь.
Невпопад вспомнился Валме. Пару лет назад он уехал в дождливый Угрот и, кажется, был вполне доволен и своим новым статусом, и своей супругой-принцессой. Лионель знал, что Валме состоит с Росио в активной переписке, знал и бесился, но молчал. Однако и ему самому однажды довелось получить письмо от чужого друга. В своей витиеватой манере Валме зачем-то сообщал, что Савиньяки всегда могут рассчитывать на его поддержку, если она им для чего-либо потребуется. Озадаченный, Лионель ответил сухой благодарностью. Теперь, спустя месяцы, это глупое письмо отчего-то вызывало липкую тревогу и…
— Ты что-то совсем загрустил, — заметил Росио, поравнявшись с Лионелем. — Я могу развеять твою тоску?
— Не думаю. Все в порядке, господин регент.
— Зачем же так формально?
Лионель ничего не ответил, и Росио снова отстал. В кабинете ждали неоконченные письма, и хотелось поскорее оказаться у себя, плотно задернуть шторы, зажечь свечу и погрузиться в дела, на миг забыв обо всем прочем. Едва доехав до дворца и раскланявшись с Робером и Росио, Лионель поспешил уйти.
Однако избавиться от Росио было непросто. Тот по привычке ворвался в кабинет без стука, едва Лионель занес перо над письмом. На чистом листе расползлась неаккуратная клякса, похожая на вышивку той повредившейся девицы в синем платье. Лионель почувствовал легкую тошноту.
— Ты злишься на меня, — постановил Росио. — Мне это совсем не нравится. Рассказывай, что не так.
— Тебе прекрасно известно, что не так, — раздраженно бросил Лионель. — Мы не раз это обсуждали.
Росио скривил губы.
— Неужели ты все еще злишься из-за Нохи?
— Все еще? — переспросил Лионель. — Иногда мне кажется, что ты нарочно издеваешься надо мной. Это не спор о том, чей конь лучше. Это серьезно, ты понимаешь меня? Если не веришь мне, то прислушайся к Совету. С тобой боятся спорить, это так, но… Тебе не верят, неужели ты не видишь?
От волнения Лионель поднялся с места и подошел к окну. Видит Леворукий, вести разговоры с Росио сидя было невозможно. Он сводил с ума в равной степени упрямством и несерьезностью.
— Нам следует думать о живых и здоровых, а не о бесноватых, как их ни назови.
Росио издал презрительный смешок.
— А я и думаю. Я прекрасно знаю, что делаю. Почему ты перестал мне верить?
— Потому что я вижу, на какие нелепицы уходят деньги, — отрезал Лионель, не оборачиваясь. — Я никогда не одобрял эту твою идею, и не жди, что я начну ей восхищаться.
Росио ничего не ответил. Не потому, что позволил Лионелю оставить последнее слово за собой — о нет, он вовсе не был так милостив. Росио всего лишь знал другой способ выиграть спор. Неторопливо, словно давая Лионелю шанс на некие несказанные прежде слова, он подошел ближе и притиснулся к спине; его рука спокойно легла на бедро.
— Как все-таки с тобой сложно, — мурлыкнул Росио, нарочно касаясь уха бесстыдно горячими губами.
Лионель фыркнул.
— И это говоришь мне ты.
— Я, — подтвердил Росио. — Тебе что-то не нравится?
Он вдруг прижался теснее, давая почувствовать свое возбуждение. Лионель вздрогнул: неприятно было признавать, но он тоже хотел, несмотря на злость. С Росио не бывало по-другому.
У них сложились причудливые отношения, в которых никто и ничего не обещал, однако три ночи из шести они проводили вместе. Иногда случалось и чаще, и, будь все иначе, найдись в Талиге другой радетель за государственные дела, они бы нашли способ и вовсе не разлучаться.
Вместе они были целыми, даже когда не соглашались друг с другом, даже когда казалось, что они больше не на одной стороне.
— Ты желаешь, чтобы я устроил войну? — Росио нежно укусил в шею. — В Дриксен, знаешь ли, тоже дела не лучше. Военные победы неизменно поднимают настроение, не находишь?
— Не вздумай, — Лионель привычно откинул голову назад. — Это обойдется еще дороже.
— Какой же ты нудный.
Росио укусил его снова, на этот раз больнее. Они стояли у окна, и вряд ли кто-либо подглядывал за их пока что скромными забавами, но Лионель отчего-то почувствовал тревогу. Вдобавок к этому они не заперли дверь. Ладонь Росио накрыла его пах, и стало ясно, что он не намерен удовлетворяться объятиями.
— Не увлекайся, — сквозь зубы приказал Лионель. — Это неподходящий момент… и место.
— А по-моему, это отличное место, чтобы трахнуть тебя у окна. Только не ври, что не хочешь. Думаю, после вчерашнего ты достаточно растянут, чтобы принять меня без подготовки.
Член Росио упирался между ягодиц, его ладонь гладила Лионеля сквозь ткань штанов, и соблазн поддаться искушению был мучителен. Однако именно сегодня не хотелось заканчивать спор так привычно и легко.
— Перестань, — Лионель несильно ткнул Росио локтем в ребро.
Тот отошел в сторону. Обернувшись и взглянув в его синие глаза, Лионель увидел откровенную злость.
— Кого ты боишься, своего ручного соглядатая? — насмешливо спросил Росио.
— Не обижай Люсьена, — Лионель произносил эти слова бессчетное множество раз. — Он полезен.
Сэц-Алан и в самом деле оказался крайне талантливым молодым человеком. Адъютантом он был отличным, однако информатор из него получился и вовсе незаменимый. Люсьена, с его невинным взглядом, светлыми кудрями и сияющей восторженностью, было трудно воспринимать всерьез — чем он умело пользовался. Следил, подмечал важное и доносил Лионелю обо всем, что тому требовалось знать.
— Не люблю доносчиков. Даже со смазливой мордашкой.
Росио ненавидел Люсьена так сильно, словно чувствовал в нем соперника. Не исключено, что Люсьен хотел бы и в самом деле стать этим соперником, но Лионель не собирался настолько его приближать. Во-первых, это повредило бы делу, во-вторых, Росио был способен заменить собой всех. Но сейчас он говорил лишнее.
— Достаточно, — отрезал Лионель. — Давай на сегодня закончим с оскорблениями.
Росио прищурился.
— Неужели ты так обиделся за своего…
— Нет, — перебил его Лионель. — Ты просто снова уходишь от разговора. Пытаешься меня отвлечь.
— От какого разговора? Он давно закончен. Я не стану отказываться от своих задумок даже ради тебя, — процедил Росио.
Не то чтобы Лионель ожидал иных слов, но все же они… задели.
— И не тебе жаловаться, будто я ухожу от разговора, — вдруг прибавил Росио. — Ты мне постоянно чего-то не договариваешь. Ничего не хочешь мне рассказать?
Сердце замерло. Неужели Росио… непостижимым образом догадался о долге? Нет, тогда он бы сказал прямо, без намеков. На мгновение желание рассказать обо всем стало ослепительным, но Лионель знал, что не сможет.
Как будто Енниоль наложил на его губы печать молчания.
— О чем ты? Я ничего от тебя не скрываю.
— Рассказывай это кому-нибудь другому, — Росио скривился. — Пожалуй, оставлю тебя. Ты же этого хочешь.
Лионель долго смотрел на захлопнувшуюся дверь; в мыслях бесконечно вертелось одно и то же.
«Ты не представляешь, сколько лет я молчу».
***
Пребывать в ссоре с Росио было тяжело. Лионель пытался отвлечь себя делами, но мысли бесконечно возвращались к их разговору, свернувшему не туда. Отчего он не позволил себе помириться как обычно, страстно и бурно? Росио ведь не изменить и не переубедить. Следовало либо принимать его таким, либо не принимать вовсе.
Пока что Лионель не был готов оборвать их связь и снова остаться не целым.
Дождавшись, пока за окном стемнеет, он пошел мириться в регентские покои. Однако там Росио не оказалось — будучи не в настроении, он имел привычку проводить время в особняке на улице Мимоз, которому совсем недавно вернули прежний, до-раканский вид, и напиваться там в окружении зыбких образов минувшего.
Что ж, дорога к особняку не займет долгой.
У Лионеля было два плана — на случай, если Росио примет его, и на случай, если откажет. Пригодился лишь первый. Очевидно, злость Росио немного развеялась; привратник привычно впустил частого гостя.
Росио сидел в синей гостиной, у камина. В черной рубашке с расшнурованным воротом, с бокалом вина, невозможно красивый, он казался воплощенной картиной из их общей прошлой жизни.
Сколько бы лет ни прошло, Лионель хотел его.
На вошедшего Росио даже не обернулся. Разумеется, узнал по шагам.
— Я пришел извиниться, — прямо сказал Лионель, заперев за собой дверь.
Росио равнодушно дернул плечом.
— Раз пришел, извиняйся.
Эта игра была известной и простой. Возможно, кто-то счел бы ее унизительной, но Лионель получал от нее свое удовольствие, в чем-то извращенное. На ходу сбросив перевязь и колет, он шагнул к креслу и опустился между широко разведенных коленей. Росио демонстрировал полное равнодушие и продолжал задумчиво цедить вино, пока на нем расшнуровывали и приспускали штаны. Он не был возбужден, однако это досадное недоразумение было легко исправить — за прошедшие годы они прекрасно изучили привычки друг друга. Росио любил, когда его дразнят легкими прикосновениями, прежде чем взять в рот.
Лионель же любил тот неизменно сладкий миг, когда с Росио слетало всякое притворство. Когда он бесстыдно ерзал, стонал сквозь зубы, грубо наматывал волосы на кулак, весь выгибался навстречу. Это значило, что извинение принято.
— Не смей прикасаться к себе, — выдохнул Росио, почти трахая его в рот. — Я запрещаю тебе.
В подчинении весьма жестокому приказу имелось горькое, неправильное наслаждение. Приласкать себя хотелось невыносимо, однако Лионель терпел. Он знал, что после, в спальне, его ждет награда — в приглашающей позе, горячая, неожиданно послушная награда. Уступая, Росио неизменно оставался жестким, властным собой, и оттого мгновения покорности так пьяно кружили голову.
Ради такой награды можно было вынести навязчивую тяжесть в паху — и сделать так, чтобы Росио излился побыстрее. Лионелю нравился вкус его семени, и он всегда глотал без принуждения.
— Останешься на ночь? — прошептал Росио, восстановив дыхание. — Возможно, я позволю тебе кончить в меня.
Он все еще оттягивал волосы Лионеля, почти нежно, и не поддаться желанию по-кошачьи ткнуться в его ладонь было невозможно.
***
Уснуть вышло, лишь когда ночь перевалила за середину. Росио был в настроении для долгих ласк, а Лионель никогда не умел, да и не хотел отказывать. Насытившийся и утомленный, он рассчитывал проспать до утра спокойно и глубоко, без снов.
Сквозь пляшущие на потолке черные тени проступили очертания знакомого кабинета. Когда-то он принадлежал отцу, теперь хозяином в нем был Лионель. Однако за столом сидел чужак в черном и золотом. Енниоль. Когда он поднял голову, стало очевидно, что его лицо — застывшая гальтарская маска, а вместо глаз — провалы.
«Скоро», — услышал в своей голове Лионель и проснулся.
Весенняя ночь по-прежнему была тихой и свежей. Росио лежал, уткнувшись Лионелю в плечо и перекинув ногу через его бедро. В груди поднялось трепетное, щемящее чувство, и отчего-то подумалось беспокойное: сколько еще стерпит это чувство? Эта… да, любовь.
— Ты отгоняешь мои кошмары, — шепнул Лионель в черную макушку.
Росио трогательно заворочался, и его губы чувственно мазнули по шее. Прикрыв глаза, Лионель крепче прижал его к себе. Так, словно без поддержки Росио упадет и расшибется.
— Никому не обещай свою кровь, слышишь? — проговорил Лионель в густую темноту. — Что бы ни случилось. Хотя ты и сам это знаешь.
До рассвета еще оставалось несколько часов.
----- CHAPTER BREAK -----
Лионель внимательно перечитал особое распоряжение, внизу которого красовалась размашистая регентская подпись. Написанное было простым и ясным, в чем-то даже ожидаемым, но поверить своим глазам не получалось. Росио был верен себе и своей любви к широким — бессмысленно широким — жестам. Ларак знал, у кого просить.
— Ты выделил ему… сколько? — Лионель понимал, что эти его слова — лишь заранее прописанная реплика в их с Росио нелепой пьесе на двоих, однако сдержаться не сумел. — Это безумие. Я могу понять намерение восстановить Надор, но казна и без того почти пустая. Знаю, тебя мало тревожат подобные мелочи, но все же.
— Ларак просил больше, — Росио равнодушно дернул плечом, поднялся с регентского кресла и отошел к окну. — Я выделил ему разумную сумму. И, разумеется, потребую за нее отчет. В конечном итоге процветающая провинция полезнее, чем едва выживающая.
— Отчет не вернет тебе денег, — парировал Лионель. — Я бы понял, если бы ты выделил ее Манрикам, но этот бесполезный человек…
Росио стоял вполоборота, и оттого никак не удавалось разглядеть выражение его лица. Это смутно раздражало и сбивало с толку.
— У Надора теперь другой хозяин. Не Манрики, — неприятно подчеркнул Росио. — Как бы тебе того ни хотелось. А что до казны, то всегда можно занять из казны Кэналлоа.
Лионель потер переносицу. Да, он считал, что старший Манрик отлично справился с приведением Надора в порядок и, будь его воля, в награду отдал бы ему эти гиблые холодные земли. Однако Росио по-прежнему охотился на призраков и раздавал долги, причем не из своего кармана.
Возможно, если бы речь не шла о Надоре, Лионель бы воспринял подобную щедрость легче. Но в памяти по-прежнему жил тот вечер, когда Росио был пьян и зол и поступил с Лионелем не по-дружески, заставив отвечать за чужое предательство.
Теперь же… Нет, Росио ничего не знал ни о долге, ни о заложенном поместье и не был обязан помогать, а Лионель и не просил. Но колючая злость и ядовитая обида растравляли душу, и хотелось мелочно отомстить.
— Ты удивительно широко живешь для регента страны, что не вылезает из неурожаев и погрязла в долгах, — едко заметил Лионель. Он чувствовал, что его пальцы подрагивают, и оттого скрестил руки на груди и откинулся на спинку кресла для посетителей. Кажется, Росио нарочно приказал сделать их как можно более неудобными. — Сегодня ты увлекся спасением Надора, на прошлой неделе озаботился широким празднованием именин его Величества… К слову сказать, он вряд ли оценит.
Карл рос скромным, тихим мальчиком, не любившим шумных сборищ и чрезмерного внимания, и Лионель мрачно ждал того дня, когда тот войдет в достаточный для самостоятельного правления возраст. По всему выходило, что их ждал второй Фердинанд, только еще более боязливый.
— Зато оценят подданные, — сказал Росио, по-прежнему не оборачиваясь. — Людям не хватает праздника.
— И последующее неизбежное повышение налогов они также неизбежно оценят, — с насмешкой протянул Лионель. — Ты очень наивен, особенно для регента.
Наконец Росио обернулся; гримаса недовольства сделала его красивое лицо неприятным.
— Это тревожит тебя?
— Что именно, налоги или твоя наивность?
— На твой вкус.
Лионель помолчал. Они снова ругались, причем ругались глупо и бездарно. Росио будто намеренно не слышал его, и с каждым разом подобные стычки становились только ожесточеннее. Малодушно не хотелось думать о том, какой повод для ссоры окажется следующим.
— Ты неправ, — негромко проговорил Лионель. — Ты неправ и глух. Вот что тревожит меня.
Росио отошел от окна. Он не подходил слишком близко; его тонкая фигура скрывала заходящее солнце.
— Я могу быть неправ, — проговорил Росио. — Однако именно я все еще регент. Следовательно, решение принимать мне.
Он редко напоминал о власти, что держал в своих руках, но каждый раз это выходило нарочито и неественно. Или то был голос зависти и невоплотившихся притязаний?
— Тебе следовало вынести этот вопрос на обсуждение Совета, — заметил Лионель.
— Совет меня поддержит.
Лионель покачал головой.
— Ты даже не хотел этого, помнишь? Становиться регентом, принимать решения… Что с тобой случилось?
В три шага Росио преодолел разделявшее их расстояние и застыл над Лионелем. Тот мгновенно поднялся на ноги, не желая становиться тем, на кого смотрят сверху вниз.
— Мои прошлые желания больше не имеют значения, — процедил Росио. — И вот еще что. Давай кое-что проясним, Ли, проясним раз и навсегда. В спальне ты можешь сколь угодно часто показывать характер, мне это вполне по вкусу, однако в этом кабинете постарайся не забывать свое место.
Лионелю показалось, будто он слышит, как разбивается что-то хрупкое и ценное. Прежде Росио не позволял себе подобного, он всегда был первым, но не считал Лионеля вторым, теперь же… Теперь он ясно дал понять, каков новый порядок. Хотя отчего новый? Он с самого его воскрешения стал таким, пусть и негласно.
Лионель мог довольствоваться краткой властью над телом, но остальное, важное — самое важное — больше ему не принадлежало. А может, и не принадлежало никогда.
— Ты сумасшедший, Росио, — сказал Лионель, отойдя в сторону. — Тебя самого следовало бы запереть в Нохе вместе с теми, о ком ты так печешься.
В ответ Росио рассмеялся. Не весело и легко, как когда-то, а надрывно и горько, пугающе похоже на плач. Лионель мог бы уйти, однако остался смотреть. Так глядят на прокаженных, обмирая от отвращения и не имея сил отвести взгляд.
— Ну так запри, — с вызовом бросил Росио, успокоившись. — Запри, если думаешь, будто сам справишься лучше.
Лионель действительно считал, что справился бы лучше, однако облекать это знание в слова было бессмысленно.
— Думаю, на этом нам следует закончить, — проговорил он и отошел к двери. — Счастливо оставаться, господин регент.
Оказавшись в коридоре, Лионель снова услышал смех, похожий на слезы, и поспешил уйти. Отчего-то в голове вертелось неуместное и запоздалое: надо было рассказать правду, надо было попросить помощи, надо было… Но какая помощь от ослепленного безумца?
Дома ждало письмо от мамы, как всегда длинное и подробное.
Она писала, что Эмиль уехал в распоряжение Северной армии, но скоро приедет в отпуск; что самый младший Арно умудрился залезть на дерево и по глупости разорить гнездо какой-то птицы; что положение Франчески нисколько не удерживает ее от долгих прогулок и вечерних разговоров. Лионель улыбнулся: он был доволен, что в лице Франчески мама нашла подругу. Их сходство всегда казалось не только внешним.
«Сэ восстанавливается, однако медленнее, чем мне хотелось бы, и требует все больших расходов, — прочитал Лионель и нахмурился. — Вполне осознавая, что спешка в таком важном деле лишь вредит, я все равно мысленно тороплю события и, памятуя о неурожаях, крайне сетую на траты. Однако в новом доме молодой семье было бы, несомненно, приятнее, и…»
Лионель отложил письмо. Мама сетовала на траты, не понимая, что в действительности они уже давно не могут их себе позволить.
«Но скоро сможем снова», — мысленно не согласился Лионель с самим собой.
За окном таял вечер поздней жаркой весны. Если выйти наружу, ветер принесет прохладный запах реки, такой похожий и не похожий на морской. Возможно, стоило попытать счастья у большой воды? Лионель вспомнил далекие дни детства, отцовский кабинет, полузабытый разговор… Который, возможно, еще не поздно было возобновить.
Звезды расчертили небо блестящими узорами. Лионель не раз представлял их с Росио ссору и неизменно думал, что между ними все закончится, — если закончится, если подобное неизбежно — страшно. Возможно, что и смертельно.
Однако Лионель ошибся: между ними все закончилось просто, обыкновенно и буднично. Конец обернулся простым осознанием: Росио следует остановить.
Лионель снова вспомнил детство, затем юность и наступившую зрелость — и Росио, который постепенно становился важным, ценным и дорогим. Неужели один день может перечеркнуть прошлое? Разрушить то, что удалось спасти после их отвратительной первой ночи?
Осколки ускользающей жизни кололи изнутри. Лионель не знал, не хотел знать, однако и терпеть больше не мог. Если всему суждено рухнуть, пусть. Он снова взглянул на небо и смотрел долго, пока голова не закружилась.
Звезды продолжали мерцать даже под сомкнутыми веками. Лионель не отводил от них глаз и повторял: «Росио следует остановить».
Росио. Следует. Остановить.
***
День на Марикьяре выдался пасмурным, но теплым. От потемневшего грозового моря тянуло прохладой, солью и свежестью. Следы, оставленные на влажном белом песке, мгновенно слизывали бурные кудрявые волны. Лионель не стал спрашивать, почему Диего Салина выбрал для разговора не кабинет в своем особняке, по-южному легком и светлом. Ответ был очевиден: здесь, на берегу, их слышала только большая вода. В отличие от людей, ей можно было легко довериться.
Никто не знал, что кансилльер Савиньяк отправился на Марикьяру.
Салина постарел и потяжелел, черные волосы поседели, и даже карие глаза будто выцвели. И все же в нем, как и в первую встречу, ощущалось нечто прежнее, острое и дикое. Нет, он не растерял хватку, даже если кто-нибудь мог предположить иначе; Лионеля радовало это наблюдение, однако спешить и переходить к делу не следовало. Сомнительная привилегия начать разговор принадлежала Салине.
На Марикьяре, как и в Кэналлоа, вопросы решались неспешно, почти лениво. Здесь умели ждать — а может, боялись спугнуть удачу торопливостью. Глядя на блеснувшее из-за туч солнце, Лионель подумал о невозможном — о другом песке, другом море и другом, теперь уже невозможном спутнике. Когда-то он мечтал закончить с делами и сбежать с Росио в Кэналлоа…
Пора было смириться с несбывшимся, однако Лионель не мог и по-прежнему наделся. Стараясь не думать о том, что по-настоящему надеяться было не на что уже очень давно. Вероятно, с самого начала.
— Вы никогда не хотели стать моряком, господин кансилльер? — спросил Салина.
Лионель помолчал, выбирая, какой ответ подойдет лучше всего.
— Сэ слишком далеко от моря, потому честнее всего будет сказать, что я никогда не рассматривал такую возможность. А вы?
Возможно, вопрос был немного бестактен, но рамки взаимной откровенности следовало прощупать с самого начала, чтобы избежать разочарований.
— Хотел, — легко признался Салина. — Каждый марикьяре хочет, мы, как у нас говорят, рождаемся с морем вместо крови. Но кому-то приходится остаться на суше. Ждать ушедших в море, управлять живущими на берегу и хранить то, что нам доверено.
— Жалеете?
— Не слишком. Это вовсе не худшая судьба.
Лионель подумал, что тот все-таки немного жалел о такой судьбе. Он не стал помещать портрет Салины в мысленную розовую рамку и влезать в его шкуру, заранее чувствуя, что сумеет разобраться с глазу на глаз. Так и случилось. Между ними имелось некоторое сходство характеров и сходная же усталость от бремени ответственности, что легло на плечи слишком рано.
— Полагаю, господин кансилльер проделал столь далекий путь, не чтобы говорить о море, — Салина мягко улыбнулся. — Могу я знать, что привело вас в наши края?
Потемневшее море и хмурое небо сходились на горизонте в одну линию, и хотелось глядеть на этот пример идеальной гармонии, не отрываясь. Лионель молчал. Сейчас было важно подобрать нужные, верные слова, и Салина понимал это, как никто другой. Игра началась не сегодня и не вчера, но по-настоящему важные ходы — такие, как сейчас — в ней выпадало сделать нечасто.
— Знаете, в детстве со мной произошел странный случай, — Лионель не сводил глаз с горизонта. — Я услышал нечто не предназначенное для моих ушей и поначалу даже не вполне понял, что именно услышал. Но сейчас я должен спросить, — он перевел взгляд на собеседника, и тот спокойно встретил его, не пытаясь отвести глаза. — Я должен спросить: вы все еще желаете отомстить за свою тетю? Понимаю, прошло много времени, однако я полагаю, что семейные дела не имеют срока давности.
Салина не дрогнул и никак не выказал своего удивления — если, конечно, предположить, что он испытал его. Однако в карих глазах мелькнуло понимание. Разумеется, Салина ничего не забыл. Некстати Лионель вспомнил, как Росио рассказывал о матери — вечно нездоровой, на долгие годы замершей на грани жизни и смерти.
«Она любила меня», — шепнул тот в порыве пьяной пошлой откровенности.
Не стоило сейчас о таком вспоминать.
— Вы правы, господин кансилльер. Семейные дела не имеют срока давности. Впрочем, тот, чьей смерти я жаждал сильнее всего, уже мертв. Что до нынешнего соберано, — Салина неодобрительно качнул головой. — Не помню, когда в последний раз он посещал Кэналлоа. Его обязанности давно перешли ко мне, в отличие от привилегий.
— Регент крайне занят делами Талига, — отметил Лионель, не пытаясь скрыть своего неудовольствия этим. — Не могу сказать, что Талигу это идет на пользу. Герцог Алва — великолепный полководец, однако сейчас он откровенно не на своем месте. Мы давно знакомы, и я могу свидетельствовать, что политика никогда не интересовала герцога. Да и его разум… — Он покачал головой. — Выскажусь прямо: его ясность вызывает у меня большие сомнения. Не так давно Алва угрожал втянуть Талиг в очередную войну с Дриксен, и я не хотел бы, чтобы эти угрозы превратились в действия.
Они помолчали. Море мягко, как ласковый кот, урчало у ног; за тучами проступали проблески солнца. Лионель чувствовал странную, болезненную двойственность. Он понимал, что Салина услышал и понял его, и в то же время… С Росио было кончено, хотя Лионель планировал поторговаться за его жизнь. Однако даже с живым Росио уже не будет ни долгих разговоров, ни горячих ночей, ни этого звонкого, невероятного ощущения полного совпадения.
И так до самого конца, до самой смерти, потому как есть люди, которых нельзя заменить.
— Думаю, мы с вами сможем договориться к общей выгоде, — произнес наконец Салина.
В высоком небе надсадно закричали чайки.
— Меня волнует лишь благо Талига, — солгал Лионель.
Было проще думать о Талиге, о необходимых жертвах и политически верных ходах, а не о синих глазах, хрупких пальцах и звонком серебристом смехе.
— Не буду врать, что и меня тоже, — отозвался Салина. — Меня волнуют исключительно интересы моей семьи.
— Не врите, — Лионель коротко улыбнулся. — Мы договоримся в любом случае.
Еще будучи в Олларии, он подумал, не обратиться ли к мэтру Инголсу за помощью в составлении договора. Тот отлично зарекомендовал себя в делах самой конфиденциальной природы, и все же… Все же Лионель решил действовать один, собственных юридических изысканий вполне хватало. Салина также не стал вмешивать третьих лиц.
Они сошлись на том, что смерть Росио пока можно отложить, ограничившись отстранением и заключением под стражу. Так будет менее подозрительно для стороннего взгляда. Имелось, впрочем, и другое: Лионель чувствовал, что Салина так же не хочет гибели человека, которого знал еще мальчишкой.
К осени семья Салина получит Кэналлоа, которым фактически давно владеет.
Осенью у Лионеля найдется чем заплатить долг.
***
На обратном пути Лионель свернул с намеченного пути и заехал в Савиньяк. Он сам не знал, отчего его так потянуло домой, хоть и заранее было ясно, что в шумной суете отдохнуть не выйдет. Возможно, Лионель тосковал по семье?.. В череде бесконечных дел он не всегда понимал, что чувствует.
Может, и скучал. Может, это было лишь предлогом, чтобы отложить возвращение в Олларию и встречу с Росио. Лионель по-прежнему колебался, как именно все обставить. Громкий арест или судебный процесс по сколь угодно выдуманному поводу были сейчас крайне нежелательны. Разумнее всего было бы разрешить противоречие тихо, окончательно и смертельно, но пойти на такое Лионель не мог. Требовался другой способ, и он никак не желал находиться.
— Ты мог бы предупредить, — с мягким укором проговорила мама, встретив его в гостиной. — У нас теперь, видишь ли, все несколько… просто и по-домашнему.
В подтверждение ее слов сверху раздался громкий топот детских ног и смех Милле. На душе, истерзанной неизбежностью предстоящего, стало немного светлее.
— Ничего страшного, — Лионель взял тонкую материнскую руку в свою и приложился губами к ладони. — Формальностей мне хватает и при дворе. Я слышу, мой брат дома?
— Приехал позавчера, — мама мягко улыбнулась. — И уже успел окончательно избаловать самого младшего Арно.
В ее голосе не было осуждения, и Лионель ощутил легкий, неуместный укол зависти: с ними мама держалась строго, и если Милле будто не замечал этого, то он сам… Он отчаянно мечтал получить хоть немного ее любви и сам себя презирал за эту жадность.
Но теперь это — безвозвратно ушедшее прошлое, и глупо за него цепляться.
— Скоро подадут обед, — прибавила матушка. — И, Ли… Я рада тебя видеть. Надеюсь, ты погостишь хотя бы несколько дней, а не сбежишь по своему обыкновению.
Лионель внимательно посмотрел на нее и отчего-то подумал: эта встреча — последняя. Такие озарения случались у него и прежде, по разным поводам, и никогда не сбывались. Однако сейчас… Не раздумывая и не стыдясь себя, Лионель снова приблизился и нежно обнял маму, хрупкую, точно ветка рябины. Та не стала противиться и спрятала лицо у него на груди.
— Обязательно сбегу. Ты же знаешь, я не могу все оставить.
В обеденную залу они спустились вместе; мама невесомо опиралась на локоть Лионеля, и тот чувствовал себя по-мальчишески счастливым.
Милле, разумеется, пришел в восторг от его приезда.
— Какой же ты худющий! — вскочив на ноги, он стиснул Лионеля в удушающих объятиях. — Что там с тобой делают в Олларии?
— Принуждают ежедневно спасать Талиг, — отшутился тот. — На войне, признаться, это выходило куда легче.
Лионель поцеловал руку Франческе, усталой, однако не утратившей своей красоты, затем, как со взрослым, поздоровался с самым младшим Арно и сел во главе стола, не чувствуя себя вправе поступать так. У этого дома был другой хозяин, а Лионель превратился в гостя, блеклого и выцветшего, особенно на фоне яркого, полного жизни Милле.
Поначалу все будто робели с непривычки, и только самый младший Арно рассматривал столь похожего на отца незнакомца большими черными глазами. Впрочем, и он довольно скоро потерял интерес. Разговор тек лениво и касался простого — ремонта Сэ, дождливой погоды и мрачных прогнозов холодного лета, в которые никто не верил. Лионель жевал мясо, не чувствуя вкуса. Он уже жалел, что приехал: Савиньяк превратился в место, где он в общем-то не нужен.
— Ты к нам надолго? — спросил Милле, когда подали шадди.
— Совсем нет, — ответил Лионель, не пытаясь изобразить грусть. — Я, собственно, проезжал мимо. Прости, не могу делиться подробностями. Государственное дело.
— В таком случае сегодняшним вечером мне придется тебя похитить у дам, — Милле широко улыбнулся. — Знаю, бессердечно лишать их твоего общества, но мне ты нужнее.
Лионель улыбнулся в ответ, хоть и не ощущал свое общество сколько-нибудь приятным. Он позволил брату утащить себя в их бывшую детскую. Теперь там было темно и пахло навсегда ушедшим временем; очевидно, самый младший Арно занимал другую комнату.
— Тьфу, тут убиться можно! — Милле водрузил свечу на стол у окна, который они когда-то делили на двоих, а сам запрыгнул на одну из двух одинаковых кроватей, ту, что стояла ближе к окну. В детстве он спал именно здесь.
Лионель неловко чихнул от пыли и сел рядом.
Пили касеру, причем отчего-то молча и не утруждая себя бокалами. В очередной раз передавая бутылку, Лионель почувствовал себя совсем отчаянно свободным. Таким, каким он вовсе никогда не был. Отец оставил их слишком рано… Вспомнилась ночь, когда они так же пили за него. Ночь, когда пришел Енниоль.
— Скажи правду, — Милле пьяным жестом коснулся его колена и сжал. — Как наши дела?
— Плохо, — просто ответил Лионель, не трудясь уточнять вопрос. Милле сам не знал, что хотел услышать, ему просто было неловко за свое искрящееся счастье и страшно утратить его.
Наверное, нужно было солгать и утешить, но Лионель очень устал от вранья.
— Плохо, — мрачно повторил Милле и запил это злое слово.
— Сам видишь же, наверняка видишь, — Лионель пожал плечами. — В армии такое чувствуется, когда все шатается и разлагается. Но мы справимся. Раз уж мы все пережили Излом, теперь умирать глупо.
— За то и выпьем! — воскликнул Милле и передал бутылку обратно.
Хотелось то ли плакать, то ли петь. Лионель поставил бутылку на пол и раскинулся на кровати. Потолок покачивался мягко и как-то утешительно. Выпитое неизменно стремительно било Лионелю в голову, но от усталости и тягостных мыслей закономерный итог наступил еще скорее.
— Как Росио? — спросил Милле. — Ничего от него не слышно. С рождением сына поздравил и пропал.
— Росио… — привычное, родное имя показалось приторно-сладким. — Я его не узнаю порой. Он сам не свой, сходит с ума… С ним тяжело.
Лионель хотел рассказать больше, выложить все до конца, но даже пьяным помнил: нельзя. Милле не нужно знать, никому не нужно.
— Ты сейчас о делах или о личном? — Милле фыркнул и потянулся за бутылкой. — Не делай такое лицо, брат. Конечно, я знал про вас с Росио. Всегда. Вы не слишком-то умело прятались.
— Мерзавец ты, — лениво бросил Лионель. Он тоже прекрасно осознавал, насколько они с Росио были неосторожны.
Их с Росио больше не было, и эта мысль была огромной, как бесконечно вращающийся потолок, и невыносимой, как… Как сама мысль о жизни без него.
— Я обо всем, Милле. Дай и мне выпить.
Они снова замолчали, каждый о своем. Когда бутылка показала дно, а за приоткрытыми портьерами — золотой рассвет, Милле вдруг спросил:
— Ты же не решил нас оставить?
Лионель неуклюже приподнялся на локтях и нахмурился.
— О чем ты…
— Совсем оставить, — проговорил Милле, резко и как-то обиженно. — Окончательно.
— Нет, разумеется, — ответил Лионель недоуменно. — Что ты.
Милле мгновенно смягчился.
— Хорошо. Хорошо, что не решил.
Лионель улыбнулся ему и горько подумал: «Но подобные решения не всегда в наших руках».
Они начали вторую бутылку и уснули, не допив. Свернувшись, как в детстве, на одной узкой кровати, вцепившись друг в друга, будто и не было всех этих долгих лет, что вынудили их повзрослеть.
Лионель проснулся первым, когда солнце уже взошло. Он долго смотрел на Милле, расслабленного и счастливого, и подумал: надо уезжать. Милле должен жить и быть счастливым, он заслужил. Они все заслужили, но кому-то придется платить за общее счастье. А в наказание Милле получит место во главе стола.
Всю дорогу до Олларии, раздражаясь от бесконечных дождей и размытых дорог, останавливаясь в неизменно мерзких трактирах, напиваясь вечерами дешевым вином, Лионель пытался забить все былое. Южное детство, холодную Торку, блеск и скуку столицы, войну, которой, как казалось, не будет конца… Чувства к Росио, что он пронес сквозь все эти годы, чувства разные, живые и одинаково бесполезные теперь.
Когда Лионель вернулся в Олларию, дождь закончился. Избегать встреч с Росио было бы глупо, и он нанес визит первым, чтобы показать свои мирные намерения и сделать вид, будто ссора забыта. В глубине души Лионель опасался, что его не примут, и это означало бы открытую вражду, однако Росио был даже немного рад ему, хоть и явственно удивлен.
Вечер выдался почти что по-летнему теплым и приятным, они посидели вдвоем и выпили по паре бокалов вина. Лионель рассказал, солгав лишь наполовину, что ездил домой и передал поклон от Милле и мамы. Росио слушал незаинтересованно, совсем погруженный в себя. Прежде Лионеля задело бы такое невнимание, а теперь было все равно. Будет даже проще, если связь ослабнет сама собой.
Даже цепи ржавеют и разрушаются.
Оставаться на ночь Лионель не стал, а Росио не предложил. Когда они прощались, в синих глазах почудилась мучительная тоска. Неужели он рассчитывал, что Лионель сам выразит желание остаться? Верил, что их окончательное перемирие произойдет, как всегда бывало, в постели?
Лионель поймал себя на том, что не хочет знать мысли Росио, хотя прежде мечтал об этом. Многолетние чувства постепенно остывали, послушные его воле, и для того, чтобы воплотить задуманное, так было неизмеримо лучше.
Настало время сделать следующий ход.
На следующий день Лионель прямо с утра вызвал к себе Сэц-Алана и спросил, как обстоят столичные дела в его отсутствие.
— Конец весны выдался дождливым, и люди боятся, что этот год также будет неурожайным, — сообщил тот в числе прочих новостей. — Кто-то, напротив, опасается засух. В остальном же все благополучно.
Неизменно одетый в черное, с собранными в высокий хвост светлыми волосами, Сэц-Алан казался старше своих лет и куда бледнее и неприметнее, чем в военном лагере. Но, кажется, эта должность и неизбежное преображение в почти тень не смущали его. С невероятной легкостью Сэц-Алан позабыл прежнюю восторженность и стал серьезным, холодным. Потому что так нужно, потому что его маршал — его кансилльер — так приказал.
— Вот что, Люсьен, — Лионель посмотрел на мальчишку внимательно и цепко. — Мне нужно пустить один слух. Слух о скорой войне с Дриксен. Подробности присочини сам, они в общем-то неважны. Однако очень важно, чтобы слух этот распространяли люди, близкие к регенту. Якобы близкие.
Последнее можно было и не упоминать: Сэц-Алан быстро схватывал и не задавал лишних вопросов. Он был его глазами, ушами и языком, но никогда не высказывал сомнений. За это Лионель ценил его особенно сильно.
— Слушаюсь, господин кансилльер. К концу недели весь город будет говорить только о предстоящей войне.
За годы службы в армии Лионель понял одно: по-настоящему война угодна лишь командирам, для простых людей она означает смерть. Кого-то заберут в солдаты, кто-то лишится кормильца, кто-то пострадает от налоговых поборов… Можно вдохновить людей перед боем, можно вынудить их умирать с улыбкой, но сути эти мелочи не изменят. В непростые времена войну не любят особенно, и никто не станет разбираться, насколько она справедлива.
Никто даже не станет разбираться, насколько правдив слух. Всем будет страшно, и Лионелю этого вполне хватит.
Отпустив Сэц-Алана, Лионель откинулся в кресле и прикрыл глаза. Действовать следовало стремительно и наверняка, пока прежняя слабость к Росио не напомнила о себе, пока остывшие чувства не обожгли вновь. Пока Лионель не вспомнил заново, как доверчиво Росио прижимался по ночам и как сладко было его обнимать.
Разумеется, и тогда Лионель сделает то, что должен. Он взял на себя обязательства и от них не отступится.
И все же Лионель малодушно предпочел бы не испытывать лишней боли.
----- CHAPTER BREAK -----
— Я вам не лгу, Эпинэ, — устало повторил Лионель. — Вы сами видите, к каким кошкам все катится. Достаточно выйти на улицу и послушать, что говорят. Вы действительно хотите войны? Мы еще не оправились от всех предыдущих.
Робер колебался. Его особняк на улице Синей Шпаги по-прежнему выглядел казарменно необжитым и безликим, и он с явной неохотой принял Лионеля. Однако на то был и расчет: легче всего убедить человека, когда он желает поскорее избавиться от вынужденного собеседника.
Они разговаривали, стоя у окна, будто из уважения к предмету беседы не желали садиться. «Слезы», что Робер приказал подать, были наверняка хороши, но Лионель не мог их оценить. Последнее время вся его жизнь была подчинена единственной цели, и прочее перестало иметь значение.
— Давайте начистоту: герцог Алва нездоров, причем давно, — прибавил Лионель, понизив голос. — Мы все это видим, просто не хотим замечать. Его больные идеи, траты, теперь эти угрозы… Поверьте, мне больно об этом говорить, но… Росио надо остановить, пока он не обрушил Талиг в закатное пекло.
Робер потер переносицу обреченным жестом. Он не желал этого разговора и не хотел снова выступать судьей, но Лионель заранее решил: никто из сколько-нибудь заинтересованных лиц не останется незапятнанным.
— Он ваш лучший друг, — сказал Робер то ли с укором, то ли с тоской.
«У тебя тоже когда-то был лучший друг, разве нет? — вскинулось внутри мстительное. — И где же он теперь?»
— Да, вы правы: Росио — мой лучший друг, и поэтому я вынужден быть жесток с ним. Потому что другие будут еще более жестоки и не пощадят его. Иногда… Иногда мне кажется и вовсе странное, — Лионель скривил губы. — Что благородная кровь не защитила Росио, и он болен серьезнее, чем думается. Если предположить, что я прав, времени мало. Бесноватость может проявиться опасно и внезапно.
Робер не стал говорить, что бесноватость теперь полагалось называть поврежденностью. Он посмотрел на Лионеля с бесконечной тоской человека, который не хочет больше цепляться за жизнь.
Лионель подумал, что ему совершенно не жаль.
— Что вы хотите сделать? Заточить регента в Багерлее?
Лионель ответил не сразу. Пожалуй, Роберу можно сказать больше, чем даже дяде Рафиано, не говоря уж о прочих членах Совета. Робер не станет вмешиваться и препятствовать, он даже не будет возражать. Он печально вздохнет и отступится, потому что иначе не умеет.
Поступать иначе от него и не требуется, и за свою покорность Робер заслужил правду.
— Для начала я поговорю с ним, — Лионель отпил вина. — Уговорю сдаться добровольно. Постараюсь, чтобы он сам понял, насколько нездоров. В Нохе о нем позаботятся. Теперь я готов признать, что от этого заведения есть определенный толк.
«В Нохе, которую он сам и открыл заново», — мелькнуло ядовитое и невысказанное.
— Он когда-нибудь выйдет на свободу? — безучастно спросил Робер.
Он хотел, чтобы его обманули, чтобы подарили надежду, но Лионель ничего не ответил.
Позже, когда эти безумные дни перед неизбежным и окончательным концом были позади, он подумал: как же до отвращения просто все закончилось. Обожателей у Росио всегда хватало, однако они все отступили в тень и расчетливо отвели взгляд при малейшем намеке на возможную опасность для себя. Никому не нужны доказательства, если ты говоришь достаточно уверенно, а тот, против кого ты играешь, слишком ослеплен собой.
Под конец Лионель и сам поверил в то, что Росио безумен — как, впрочем, и он сам.
***
Гвардейцев Лионель оставил за дверью. Он и в самом деле не желал устраивать унизительных сцен и вместе с тем не знал, каким найдет Росио. Последние дни они не виделись, и со стороны казалось, что регент решил не замечать слухов о себе и своих решениях. Чистое безумие, но разве не это Лионель и желал доказать?
Он вошел без стука и плотно закрыл за собой дверь. Росио медленно поднял взгляд от бумаг. Его унизанные кольцами пальцы подрагивали, и Лионель отдал бы все, чтобы не заметить — и не запомнить — эту деталь. Глаза у Росио были покрасневшими и до того пустыми, что стало ослепительно ясно: он знал, зачем пришел Лионель. Донесли? Или он почувствовал своей древней, особенной кровью? Это не имело значения.
— Вот как, — мелодичный голос звучал надтреснуто и при этом удивительно спокойно. Определенно, Росио предвидел подобный исход. — Вот кто распространяет слухи обо мне. Признаться, поначалу я не желал верить, но… — Губы исказила усмешка. — Ты здесь.
— Здесь, — повторил Лионель.
Говорить не требовалось. Росио встал на ноги и шагнул из-за стола; теперь они стояли друг напротив друга и молчали. Лионель чувствовал тупую боль в сердце, однако память о былом не тревожила. Росио представлял опасность, Лионель сделал неизбежный выбор. Когда-то они поклялись ставить Талиг превыше друг друга.
Когда-то Лионель верил, будто не умеет любить, и теперь эта любовь разлагалась внутри.
— Я не хочу делать все… грязно и шумно. Не хочу вести тебя в Ноху в кандалах.
— Разумеется, не хочешь, это же ты, — Росио прищурился. — Значит, ты все-таки меня предал. Как и все другие. Ожидаемо.
Он подошел ближе, так близко, что Лионель смог разглядеть блестящие капли пота на его высоком лбу.
«Он достанет нож и заколет меня», — подумалось вдруг, однако ничего подобного не случилось.
Росио просто стоял и смотрел в сторону. Лионель не мог к нему прикоснуться, хоть и касался тысячи раз.
— Выходит, проклятье было настоящим, — сказал Росио, ни к кому не обращаясь, и вдруг обжег своим синим взглядом. — Я привязался к тебе слишком отчаянно, Ли. За свои слабости всегда приходится платить.
Лионель ничего не ответил. Он не верил, что у Росио имеются к нему некие сильные чувства, и не хотел начинать. Если предположить, что… Нет. Следовало оставаться в успокоительном забвении.
Росио не верил ему и уж тем более не любил, и его мир вовсе не рухнул от очередного — последнего — предательства. Его злит лишь собственное поражение, только и всего. Лионель не имел права в этом сомневаться.
— Ты с самого начала хотел этого? Запереть меня в Нохе? — спросил Росио. Он показался вдруг истощенным и слабым до изможденности. — Хотя нет. Ничего не говори. Я, знаешь, решил, что могу все исправить… Глупо.
«Я хотел, чтобы надо мной не висел чужой долг. Я хотел быть свободным. Я хотел быть с тобой. Я хотел, чтобы этого разговора не случилось», — каждая мысль ранила, словно острие шпаги. Лионель чувствовал себя насмерть заколотым, перемазанным в крови. Росио всегда побеждал в их тренировочных поединках, а сейчас проиграл.
Лионель приказал гвардейцам разойтись и сам проводил Росио в Ноху. Недолгий путь они проделали в карете, сидя друг напротив друга. Взгляд Росио принадлежал вечернему пейзажу за окном, обивке кресел и кольцам на руках. Всему, кроме Лионеля, и в этом была своя справедливость.
У Росио будет самая просторная и светлая комната в Нохе, Лионель выбрал ее сам, он не собирался проявлять лишнюю жесткость. Эта клетка будет золотой, и можно солгать себе, что однажды Росио выйдет из нее. Можно даже представить ту жизнь, что однажды у них сложится.
Но лгать себе Лионель не любил.
У лекарей имелись строгие распоряжения относительно особенного пациента: никаких опасных составов, только мягкие снотворные и успокоительные. Никакого насилия, даже если больной станет сопротивляться лечению. Полный покой. Забота.
На прощание Лионель пообещал, что будет навещать, пообещал тихо, коснувшись губами уха. Росио ничего не сказал в ответ. Он вдруг превратился в человека, у которого из-под ног выбили почву, и смотреть на это преображение не хотелось. Происходящее было страшной сказкой без счастливого конца.
Идея о возвращении во дворец показалась мучительной, и Лионель поехал в особняк на площади Оленя. Он редко останавливался в этом доме, слишком большом для одного. Теперь в нем, несмотря на все заботы слуг, царила необжитая пустота. Пожалуй, даже у Эпинэ было уютнее.
Найти себе место никак не получалось: сон не шел, и пить не хотелось. Лионель бродил по пустому дому, а за ним неотступно следовали призраки прошлого. Нет, ничего не истлело и не забылось, память лишь затаилась до поры. Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое несказанное слово… Наверное, Лионель мог бы попросить о помощи, и не было никакой мистической печати молчания, что проклятый Енниоль наложил на его уста.
Но Лионель не умел просить, как и отец. Это и стало их семейным проклятием.
Лионель не помнил, как оказался в библиотеке и отчего на коленях лежала та самая книга, что однажды дал ему Росио. Как она здесь очутилась? Лионель не помнил. Он открыл книгу на случайном месте, заранее зная, что прочтет.
Строчка, от которой он вечно пытался спрятаться, бросилась в глаза со всей безжалостностью.
«Так начались темные времена».
----- CHAPTER BREAK -----
Последние события казались дидериховской пьесой, роли в которой расписаны и неизменны. Лионель далеко не впервые в жизни чувствовал, будто играет заранее отведенную партию, но теперь это ощущение обрело полную материальность.
Совет, в отсутствие прочих альтернатив, безропотно передал Лионелю регентские полномочия. Эпинэ, кажется, поверил всему сказанному про Росио, дядя Рафиано ни при каких обстоятельствах не пошел бы против родной крови, Манрик слишком держался за свое место и хорошо помнил, кому обязан своим положением, как и мэтр Инголс… На каждого нашлось свое ярмо.
Лионель, как и все вокруг него, подчинился предопределенному ходу событий. Он написал маме и Милле письмо, в котором сухо изложил суть произошедшего: Росио давно был нездоров, но в последнее время его безумие стало по-настоящему опасным, и праздно наблюдать за происходящим было невозможно. Милле наверняка догадается, что его брат задумал это давно, что знал о грядущем, когда они пили в их прежней детской. Он будет обижен, но однажды простит. А мама… Лионель знал, что она огорчится из-за милого Росио, но все же в глубине души будет довольна тем, как сложилась судьба.
Если бы они только знали, что это была за судьба.
Второе письмо ушло Салине, еще более скупое на чувства, чем первое. К нему прилагался приказ о назначении соберано Кэналлоа. Покончив с этим делом, Лионель едва подавил глупый порыв написать Росио. Новости о его состоянии приносили каждый вечер — о том, что он мало спит и ест, послушно пьет успокаивающие настойки, большую часть дня лежит, уткнувшись в стену, иногда просит принести себе ту или иную книгу. В основном Росио интересовали исторические хроники. Никаких попыток связаться с внешним миром или с Лионелем он не предпринимал. Не то чтобы Росио имел склонность к длинным письмам… Но Лионель чего-то ждал, и ожидание это наполняло его колючим нетерпением.
В голову приходило странное. В один из дней Лионель проснулся с мыслью о том, что разумнее было бы убить Росио. Разумнее — и надежнее, потому что мертвые не станут претендовать на место регента и возвращать Кэналлоа. Мертвые исчезают, оставляя после себя пустоту и вечную боль, но это лучше, чем постоянные напоминания о живом и недоступном. Разделенные желания, воспоминания, мечты ныли, словно раны.
Росио хотелось убить. А если повезет, если уметь ждать, то можно получить и то, от чего он так упрямо отказывался. Лионель не слишком стремился получить трон, всегда зная, что настоящая власть не всегда равняется золотому венцу. Однако зачем пренебрегать тем, что идет в руки? Ни перед кем не отчитываться, ничего не бояться…
Лионель представил мир без Росио, остро и ярко, — и отчаянно не захотел в нем жить. Наверное, он так и не переболел их связью, и никогда не сможет. Придется вечно через нее переступать.
Или стоило рассказать Росио правду?
Правильный ответ не находился.
Ноха была совсем близко, и Росио можно было навестить в любой момент. День за днем Лионель запрещал себе эту прихоть. Срыв был неизбежен, он обрел форму, представлялся плотным, обжигающим, и все же хотелось продержаться как можно дольше.
Лионель сорвался теплым солнечным вечером, удивительно не подходящим притихшей от последних новостей столице. Он рассчитывал задержаться над бумагами, однако колючее беспокойство стало вдруг невыносимым. Тоска горела под кожей. Хотелось увидеть Росио, взглянуть в его глаза, наверняка помутневшие от настоек, и спросить, отчего он так покорен и спокоен, отчего сдался. Получить ответ любой ценой, а потом… Лионель медленно выдохнул, стараясь утихомирить сердцебиение. Потом он решит, как с Росио поступить .
Погасив свечи, Лионель стремительно покинул кабинет.
***
В Нохе его визиту почти обрадовались, будто ждали со дня на день. Неудивительно: теперь обязанности покровителя этой богадельни перешли к Лионелю, и отказаться от них прямо было бы несподручно. Знакомый рыжий лекарь все порывался поделиться их достижениями, но слушать его было некстати, и Лионель не слишком вежливо от него отделался.
Интересно, приходил ли он посмотреть на Росио? Наверняка приходил, и Лионель не мог не ревновать со всем пылом.
Комната Росио располагалась в одной из самых высоких башен. В прежние времена в ней располагались кельи настоятеля и помощников. Туда не доходила подвальная сырость, однако и в щели не дуло. Имелось окно, узкое, под самым потолком.
Лионель позаботился о том, чтобы обстановка в комнате была уютной: на кровати было постелено цветное покрывало, пол украшала черная баранья шкура. Росио эта забота нисколько не трогала: когда Лионель вошел, тот даже не пошевелился, хоть и узнал — не мог не узнать — по шагам. Одетый в штаны и простую, безо всякого кружева, рубашку, Росио лежал вполоборота к стене. Он почти не изменился, разве что слегка осунулся.
В комнате не пахло болезнью, но и Росио в ней тоже не пахло. Воздух наполняли легкие запахи успокоительных трав. Лионель подумал, что в следующий раз принесет с собой морисских благовоний. Это поможет сделать вид, что изменилось не так уж и много.
— Здравствуй, Росио, — окликнул Лионель.
И снова никакого отклика не последовало. Лионель почувствовал досаду: перед ним находилась причина его тревоги и мучительной внутренней пустоты, равнодушная и безучастная. Он знал, что на самом деле Росио не спит: его дыхание было неспокойным, ресницы подрагивали. Но если ему угодно поиграть, Лионель не станет возражать.
Подойдя ближе к постели, он сел на край и коснулся волос Росио. Их причесывали, причем старательно: пропускать между пальцев мягкий черный шелк было приятно… Пока в запястье не вцепились мертвой хваткой. В своем заключении Росио нисколько не ослабел и не утратил стремительности; синие глаза блестели влажно и лихорадочно. Лионель сдавленно зашипел от боли и выдохнул:
— Я думал, ты не станешь сопротивляться. Ничему уже не станешь.
Росио задумчиво склонил голову вбок и неожиданно разжал пальцы.
— Ты прав, — протянул он, будто пробуя каждое произнесенное слово на вкус. — Не стану.
Росио сел на кровати, подтянув колени к груди. Он избегал смотреть на Лионеля; его сосредоточенный взгляд казался направленным внутрь, как уже бывало не раз. Наверное, не стоило приходить, только не после совершённого. Если не прятаться за ширмами красивых слов, если принять правду неизбежной, то выходило просто: Лионель был предателем и не заслужил прощения.
— Почему ты так покорно пошел в Ноху? — спросил он, не надеясь на ответ.
Однако, еще немного помолчав, Росио тихо заговорил:
— Потому что мне так сказали. И вернешься ты туда, откуда пришел, и Шар Судеб покатится вперед, и станет твоя жизнь великой жертвой. Твоим врагам не станет счета, твои друзья превратятся во врагов. Не противься, не ропщи, не борись.
Его голос казался выцветшим, и оттого эти страшные слова, явно чужие, звучали еще значительнее. Безусловно, за возвращение к жизни полагалось платить, вот только плата эта казалась чрезмерной.
Сквозь маленькое решетчатое окно светили темно-золотые лучи заходящего солнца. Пылинки танцевали в столпах света.
— Кто тебе так сказал? — спросил Лионель.
Росио помолчал. Ответ был очевиден: те силы, что по-настоящему стоят за всем происходящим с ними. Были эти силы родственны той, которой Лионель так задолжал? На губах лежала печать, и говорить о том не следовало.
— Ты бы нашел другой способ избавиться от меня, если бы не Ноха, — прибавил Росио, снова глядя внутрь себя. — И зачем мне в таком случае убегать? Бессмысленно.
Его пальцы тревожно дрожали, и Лионель коснулся их, коснулся едва осязаемо, повинуясь старой привычке. Росио вздрогнул и отпрянул почти с брезгливостью. Синий взгляд вновь стал осмысленным и сосредоточенным.
— Что тебя гнетет? — спросил Росио и прибавил:
— Что сделал ты, что сделали с тобой… Я про всех знаю, но не про тебя. Будто кто-то скрыл тебя от моих глаз. И ты не скажешь правды, нет. Тебе нравится путать.
Он медленно втянул воздух и произнес безо всякого выражения:
— Я не ждал, что ты меня предашь, хотя должен был. Может, я бы и стал бороться… Но ты меня предал.
Лионель почувствовал, как колючая пустота внутри немного смягчается. Он предал Росио, и наконец-то это слово было произнесено вслух, отчетливо, громко. Произнесенное про себя, оно звучало тихо, едва слышно.
На бледном лице Росио застыла неприятная гримаса.
— Но знаешь, Ли, что в этом самое прелестное? Ты предал меня, но все равно пришел ко мне. Продержался так мало… — он качнул головой. — Что ты ждал здесь найти? Мой труп? Не знаю, кого я ненавижу сильнее. Тебя или себя самого, с этой судьбой, с предопределением… Не знаю.
Узкая ладонь, такая… прежняя, с неизменными кольцами, коснулась щеки. Лионель представил, как перед сном Росио снимает эти кольца, неуместные в скромной келье, как прячет их в стол — или не утруждает себя?..
Ладонь нежно очертила скулу, затем большой палец коснулся губ. Росио изучал лицо Лионеля, точно слепец, и это действо казался религиозным таинством, молитвой без слов. Не сдержавшись, Лионель коснулся пальца губами; в ответ палец властно протолкнули в рот, заставляя облизнуть. Лионель не противился — ничего худшего, чем уже произошло между ними, случиться не могло.
Неожиданно Росио убрал руку и выпрямился. Его лицо, сосредоточенное и серьезное, выглядело святым ликом.
— Зачем ты пришел? — повторил Росио и властно потянулся за поцелуем.
Они соприкасались только губами, не обнимая и не лаская друг друга. Росио не пытался проникнуть языком в рот, но терзал губы настойчиво и прикусывал до боли. Лионель позволял. Возможно, он и пришел за этим, за единственным известным ему лекарством от пустоты. Не выдержав первым, он притянул Росио к себе… В ответ тот укусил сильнее и резко отстранился. Пелена спала, и Лионель понял, что попался в заботливо расставленную ловушку.
— Ты хочешь меня, — весело и злобно выпалил Росио. — Даже сейчас хочешь.
Он перевел дыхание и продолжил тише:
— Всегда хотел. Стоило мне на тебя взглянуть, как у тебя вставал. Думаешь, я не знал?
Он снова смотрел с брезгливым отвращением, и хуже всего было то, что Лионель все еще желал целовать его. После всего сказанного и сделанного — всегда.
— Это жалко и скучно, — продолжил Росио, спокойно глядя в глаза. — С тобой все скучно, Ли. Предсказуемо. Даже твое предательство предсказуемо. Да, предсказуемо, теперь я вижу.
Наклоняясь к уху, он расчетливо мазнул носом по шее.
— Я никогда тебя не любил, — шепот горел, будто закатное пламя. — Я никогда тебя не любил, и ты это прекрасно понимаешь.
Лионелю хотелось возразить, ведь он знал, что Росио врет, и это вранье вполне заслужено. Они любили друг друга, пусть и переломанно, неправильно, мучительно — так, как умели. Однако оставалась вероятность, что каждый разделенный на двоих миг, каждое прикосновение, каждая близость были лживыми. А если так… Лионель запустил пальцы в черные волосы и резко оттянул их. Если становиться мерзавцем, то до конца.
— Твоя нелюбовь больше не имеет значения, — процедил он, крепче оттягивая шелковые пряди. — Любви у тебя больше не будет, ты умрешь в этой келье, и лишь от меня зависит, как скоро. Поэтому как друг советую тебе слушаться.
Росио не выглядел испуганным и не пытался высвободиться. Его не пугали ни смерть, ни будущее, его путь был предопределен с момента чудесного воскрешения.
— А ты останешься один. Совсем один в этом мире, с бедами, о которых ты молчишь. И чья судьба хуже, друг?
Тонкие губы тронула улыбка, и за нее хотелось ударить. Лионель не дал себе воли и подавил вспыхнувшую внутри ревнивую ярость. Следовало закончить здесь, не мучить себя, не терзаться упущенным. Отец говорил Лионелю держаться семьи и никогда не изменять ее интересам. Никакая дружба и привязанность не могла быть важнее.
Поднявшись на ноги, Лионель пошел к двери, заранее зная, что больше сюда не вернется. Нет нужды искушать себя воспоминаниями, в которых и настоящего-то не имелось.
Имелось лишь то, что Лионель сам себе выдумал.
***
Лионель не помнил, как уснул. Он был порядочно пьян — встречу с Росио хотелось запить касерой, смыть, выжечь из памяти. От крепкого пойла тошнило; поднимало голову отвращение к себе, жалкому и беспомощному. Образ Росио, гордого, недостижимого, сиял на внутренней поверхности плотно закрытых век.
— Уходи, — просил Лионель, но Росио лишь смеялся и не желал подчиняться.
А потом вдруг стало темно. Лионель обнаружил, что сидит в отцовском кабинете, но совсем не на месте хозяина. Ему снова едва исполнилось пятнадцать, и он терпеливо ждал отцовских наставлений, он всегда был хорошим сыном.
Однако отца в кабинете не было. Его кресло занял Енниоль, и на миг показалось, будто это место принадлежало ему всегда. За окном сиял золотом летний день, в кабинете же было сумрачно.
— Вы, сиятельный Лионель, зря терзаетесь, — проговорил Енниоль мягко и улыбнулся.
«Можно ли назвать человеком того, что сменил так много обличий?» — кажется, что-то подобное говорила Мэллит.
— Вы думаете, что платите за чужие ошибки. Что ваш отец поступил неправильно, что ваш дед поставил свои прихоти выше семейного благополучия… — Енниоль помолчал; его темные глаза будто не имели зрачков. — Но посмотрите на случившееся иначе. Кто знает, какая сила толкала под руку вашего деда, когда он самонадеянно проигрывал состояние? Кто помешал вашему отцу предать друга, каким бы тот ни был? Почему герцог Алва так и не предложил свою помощь?
— Я… Не понимаю, — неохотно признался Лионель. — О чем вы говорите?
— Лишь о том, великолепный Лионель, что многое в человеческой жизни предопределено с самого начала. Силы, что управляют всем, видят от начала и до самого конца. Мы же умеем слышать эти силы. Мы видим слабину и забираем свое. Мы умеем ждать.
Голос Енниоля звучал в голове так громко, что Лионелю захотелось заткнуть уши.
— Мы получим то, что нам требуется.
— Я никогда не расплачусь с долгом? Я пропущу платеж, так или иначе.
Енниоль улыбнулся, показывая ровные белые зубы.
— Великолепный умен. В нужный момент так и случится.
Лионель посмотрел на свои руки и вспомнил, что омерзительно пьян. Не здесь, в этом отблеске юности, а в настоящем. Там, где ничего уже не исправить, где вся жизнь оказалась дорогой в ловушку. Предательство вышло бессмысленным.
Все было бессмысленно. Хотелось взять холодные руки Росио в ладони и греть, не отпускать.
— Зачем вам наша кровь? — спросил Лионель, глядя на полосы света и тени, отраженные на полу. — Я не верну вам первородства. Вам ведь оно требуется?
— Отчего же, сиятельный Лионель? — Енниоль нахмурился. — Вы можете вернуть, на вас указали как на замену Сердцу. Теперь уже совсем точно.
В памяти всплыли обрывки старых гальтарских легенд. Все эти истории о Сердце Мира, что жертвует и спасает, возвращается и снова уходит, не имеет ничего и владеет всем.
Лионель всегда, с самого начала знал, заменой кому был рожден. Знал, не облекая в слова.
— Неважно, что вы родились Савиньяком, достопочтенный Лионель. Это нисколько не важно теперь, — Енниоль вдруг заговорил пылко. — Важно лишь кто вы. Пророчества, что мы получаем, не всегда точны и указывают на многих. Мы проверяем всех, и сейчас осталось двое. Однако истинное Сердце заполучить сложнее.
Лионель подумал о несбыточном: пожертвовал бы Росио собой ради него? Оба ответа казались неверными, извращенными в своей неправильности.
— Значит, это было вранье про кровь Савиньяков, — Лионель помолчал. — Вам всегда был нужен только я.
— Великолепный предпочел бы пожертвовать кем-то из братьев? — лицо Енниоля стало откровенно неприятным, нисколько при том не изменившись. — Или своим другом Рокэ Алвой? Друга мы бы приняли, от нас он ускользает.
— Ускользает? — повторил Лионель.
— Сердце живое, его нелегко поймать, — Енниоль пожал плечами. — Но у вас, сиятельный, вышло бы его привести. Он бы послушался.
— И что же я за это получу? — прямо спросил Лионель.
Он старался не думать о том, что торгует Росио.
— Ваш долг будет прощен, — ответил Енниоль. — Мы оставим в покое вас и вашу семью. Навсегда. С помощью Сердца первородство вернется к истинным его хранителям, и наступит Круг мира и созидания.
В обещания общего блага Лионель нисколько не поверил, а что до остального… Неужели спастись можно было так просто? Просто отдать Росио и потерять навсегда. И помнить каждый день, каждую его минуту о своем предательстве.
— А если я не соглашусь?
— Значит, мы получим ваши древние земли и вашу кровь, достопочтенный Лионель, — с готовностью пояснил Енниоль. — Вероятно, вас придется убить. Или же вы умрете сами, потому как никакие силы не станут вас хранить как первородного. Вы утратите свою ценность. Все умирают, великолепный, все, с кем мы пытались провести обряд.
За окном стемнело, причем стремительно: будто кто-то задул огромную свечу, и наступила непроглядная ночь. Енниоль поднялся со своего места, подошел ближе и отечески потрепал Лионеля по плечу. Желудок сжался от отвращения.
— Подумайте, время пока что есть, — заботливо и печально проговорил Енниоль. — Подумайте и не вините себя, сиятельный Лионель Ничего не изменилось бы, если бы вы поступили иначе. Первородство должно вернуться к нам, к истинно верным, так или иначе. Не нужно роптать на судьбу. Вы не могли ничего изменить.
Шаги у Енниоля были почти как у отца. Лионель зажмурил глаза: сказанное не утешало. С тем, что не определено, можно сразиться и преуспеть, с заранее решенным же… Все зря, все было, есть и будет зря, и никакого выбора нет.
И с Росио тоже — зря.
Лионель проснулся. Ему в лицо светила беспокойная огромная луна. Сердце колотилось, во рту пересохло. В голову лезло глупое: кажется, у гоганов был в чести расчет тайного числа имени, зная которое, можно подчинить человека себе и узнать его главную слабость. Каким было настоящее имя Енниоля? Лионель понимал, что не узнает никогда.
Но к чему такие трудности? Будущего не починить, прошлого не исправить, и признавать это было мучительно. Лионель хотел бы поступить назло, хотел бы вмешаться в грядущее. Или все, что он может изменить, на самом деле так же предопределено?
Все время до утра Лионель пролежал в постели, изучая необычно крупную луну. Он пытался не думать о том, что все неизменно и по сути зря, но раз за разом проигрывал себе.
----- CHAPTER BREAK -----
Стоял ранний вечер, солнце едва потянулось к горизонту. Темный кабинет был весь залит густым золотым светом и казался сценой для представления.
От стены отделилась тонкая черная тень и шагнула ближе.
Лионель замер на пороге, но не удивился: в крайних случаях у Сэц-Алана имелось разрешение приходить свободно, почти невидимкой. Что же привело его сюда сейчас? Первая мысль, предательская, как на нее ни посмотри, была про Росио.
Лионель вспомнил про Енниоля и их недавний разговор. У любой мистерии есть заранее предопределенный финал. Пожалуй, Лионель чувствовал, что приближается к своему.
— Что случилось, Люсьен? — как можно мягче проговорил он. — Срочные новости?
Сэц-Алан медленно выдохнул. На его щеках пылал румянец то ли оттого, что он торопился, то ли от смущения. Лионель улыбнулся: он прекрасно знал, что мальчишка старается не разочаровать и боится ошибиться. Даже таланты Сэц-Алана к соглядатайству поражали меньше, чем эта невероятная робость перед лицом вполне расположенного к нему начальства.
Росио никогда таким не был, он неизменно знал себе цену, и та была крайне высока. Лионель рассердился на себя за то, что снова думает о нем, почти мертвом и навсегда упущенном.
— В Олларию прибыл Марсель Валме, — сообщил Сэц-Алан. — Приплыл из Ургота, инкогнито, без охраны. Поселился на въезде во Фрамбуа, в трактире «Талигойская звезда». Пока никаких опасных действий не совершил, но явно присматривается. Я оставил людей наблюдать за ним.
«Талигойская звезда»… Лионель припомнил, как встречал там Росио, вернувшегося из Варасты с победой. Тогда был жив Окделл, тогда они с Росио были действительно близки и понимали друг друга с полуслова. Это прошлое давно истлело и оттого казалось невероятным. Сентиментальным романом, гальтарской выдумкой, пошлой сплетней.
Правда была в том, что Лионель никогда не понимал Росио до конца. Он был ослеплен им — и собой, и они были всесильными и смелыми. Лионель бы предпочел никогда не прозреть.
Появление Валме было вполне ожидаемым — в их с Росио пьесе не хватало персонажа-спасителя. Приступ раздражения отозвался колючей болью в висках. Один раз у Валме уже получилось похитить Росио у всего мира, и второй раз может получиться. Лионель знал, что может легко помешать ему: один приказ, один выстрел — и Угрот лишится важной фигуры, а Росио — последней надежды.
Вот только отдавать приказ отчего-то не хотелось, как и самому приводить его в исполнение. Конец у этой странной пьесы должен быть иным, и до него никто из участников еще не доиграл.
— Благодарю вас, Люсьен, — произнес Лионель. Тот вздрогнул, будто его не похвалили, а ударили. — Спасибо за своевременное донесение. Можете отозвать своих людей. У меня с господином Валме будет конфиденциальная беседа. Без лишних глаз.
Сэц-Алан сглотнул и коротко кинул. Он явно не хотел оставлять Лионеля одного, он тревожился, и эта трепетная, уязвимая в своей открытости забота завораживала, подобно блеску солнца в воде. Жаль, что Люсьен выбрал в качестве объекта своих нежных чувств такого дрянного человека. Но он, кажется, ни о чем не жалел: смотрел своими светлыми глазами, как завороженный, и молчал.
— У вас что-то еще, Люсьен?
— Нет, господин ка… регент, — ответил тот, не шелохнувшись.
Лионель усмехнулся этой оговорке. Титулы, имена… Когда-то это казалось важным.
— Я могу идти? — спросил Сэц-Алан с тоской. Он не хотел уходить, хоть и заранее знал, что остаться ему не предложат.
Лионель не собирался предлагать, но золотой вечерний свет размывал границы между достойным и грязым. Если скоро пьеса закончится, отчего не добавить в нее несколько необязательных страниц? Шагнув ближе, Лионель сделал в точности то, что хотел сделать в Надоре, в стылой маршальской палатке — обхватил тонкое запястье, мягко потянул Сэц-Алана к себе и шепнул в маленькое, скрытое светлыми кудрями ухо:
— Я бы попросил вас остаться.
Уговаривать Сэц-Алана не пришлось. Он с восторженной покорностью позволил вовлечь себя в долгий поцелуй, прижался всем своим хрупким телом, позволил властно трогать себя. Не сопротивлялся, пусть и ради игры, не вынуждал брать себя, как неприступную крепость. Сэц-Алан сразу выбросил белый флаг, и Лионель с готовностью принял его капитуляцию.
С Росио так не получалось, с ним была возможна лишь вечная война, от которой Лионель безумно устал.
— Позвольте мне, — попросил Сэц-Алан и опустился на колени.
Лионель оперся о стену и прикрыл глаза. Сэц-Алан не казался опытным, и пальцы у него дрожали, однако он старался и кое-какое представление о подобных ласках явно имел. Он брал в рот неглубоко, компенсируя это своим гибким языком. Была ли их близость предначертана? Лионель не хотел об этом думать. Он наматывал светлые кудри Сэц-Алана на кулак и старался не вспоминать, что волосам этим положено быть черным.
Спускать в рот Лионель не стал, обошелся собственным кулаком. Сэц-Алана, кажется, это огорчило и немного обидело.
— Вы… — пошатываясь, он поднялся с коленей и облизнул губы до того невинно, что в паху снова немного потяжелело.
— Я, — шепнул Лионель, снова обнимая, и потянул за шнуровку на его штанах. — Позволь помочь.
Если бы у них было время, стоило бы сделать это медленно и в спальне, а потом отдохнуть и продолжить. Но Лионеля ждали разговор с Валме и тот, о ком он сейчас думать не хотел. Он ласкал Сэц-Алана расчетливо и ритмично, чтобы тот поскорее излился, а потом молча протянул ему платок. Кажется, тот хотел иного — слов, ласки? Лионель было любопытно узнать.
«Не здесь и не теперь», — сказал он себе.
— Ты бы хотел его смерти? — спросил Лионель, когда они уничтожили следы их близости.
Не было нужды говорить, о ком этот вопрос.
— Да, — сказал Сэц-Алан после недолгого молчания. — Он владеет вашим сердцем, и если его не станет, в вашем сердце может освободиться место для меня. Да — и нет. Без него вы будете несчастны. И ваше сердце совсем закроется.
Это были напыщенные, восторженные слова влюбленного молодого человека, и прежний Лионель посмеялся бы над ними — не в лицо, разумеется, но после, тайком.
Но теперь ему не было смешно.
— Люсьен, — окликнул Лионель, когда Сэц-Алан снова застыл в нерешительности. — Теперь можете идти. И… спасибо вам.
В ответ тот кивнул, и в огневом вечернем свете вдруг показался бесценной гальтарской святыней.
Лионель больше не мог позволить себе такую.
***
Когда Лионель оказался у «Талигойской звезды», ночь уже вошла в свои права. Он не знал, застанет ли Валме и что станет говорить. Лионель поймет это, когда они встретятся — или сделает один меткий выстрел.
Если все предопределено, никакие измышления не поменяют того, что должно случиться.
Трактирщик, румяный, но уже начавший седеть мужчина, сделал вид, будто не имеет ни малейшего понятия о том, кто перед ним — а может, и правда не знал. Однако на вопросы отвечал спокойно и охотно, не упрямясь.
— Наемник-то? — переспросил он, выслушав внешнее описание Валме. — Останавливался, да. Сказал, что с работой на юге плохо, теперь ищет куда податься. Решил вот попытать счастья в столице. Если у вас какое дело до него, то я могу до комнаты проводить. Насколько могу судить, он как вечером вернулся, так никуда и не уходил.
— Провожать не нужно, — ответил Лионель и поставил перед трактирщиком пухлый кошель. — Что бы ни случилось, не беспокойте нас.
Сглотнув, тот поспешно кивнул и выдал запасные ключи.
Лионель не торопился: он был внутренне уверен, что Валме никуда не денется. Старые ступени уютно скрипели под ногами, и происходящее казалось до смешного похожим на тайное свидание двух неравнодушных сердец. У самой двери Лионель выдохнул, проверил пистолет, постучался и негромко окликнул:
— Вы позволите, Валме?
— Не заперто! — раздался до отвращения беспечный голос.
Возможно, за дверью Лионеля ждала пуля в лоб. Он потянул ручку, шагнул через порог и только после этого поднял голову.
Валме, как оказалось, занял весьма скромную комнату. Узкая кровать, стол, стул, старый сундук — вот и вся обстановка. Из маленького окна можно было наблюдать за прибывающими и отбывающими постояльцами. Наверное, Валме так и заметил Лионеля, хотя узнать его в скрывающем лицо и фигуру плаще с капюшоном едва ли было возможно.
В руке у Валме был пистолет.
— Не смотрите на него, — бросил Валме, заметив направление взгляда, и небрежно положил оружие на стол. — Обычная мера предосторожности на переговорах.
Он выглядел как разбойник — или как не слишком удачливый наемник: простая рубаха и штаны, дешевые сапоги, волосы, небрежно перевязанные куском веревки. Сидел Валме, по-простому развалившись на стуле. Ничто не выдавало прежнего столичного модника.
— А ваш человек следил за мной, — продолжил Валме все так же спокойно, будто на вечере в светском салоне. — Я его не видел, но чувствовал взгляд, и то лишь потому, что привык обращать внимание на подобное. Поэтому передайте, что я впечатлен его или ее талантом.
Лионель отчего-то подумал, что вряд ли встретится с Люсьеном снова.
— О цели вашего визита спрашивать бессмысленно?
— Вы можете спросить, однако ответ вам более чем известен.
Светлые глаза глядели с вежливой неприязнью. Ничто другое истинных эмоций Валме не показывало. Прирожденный дипломат, он умело скрывал свои чувства и выдавал себя за того, кто сейчас полезнее. Пожалуй, лишь его крепкая привязанность к Росио была всегда неизменна.
Прежде Лионель бы мучился от ревности. Теперь он смирился с этим, с еще одной предопределенностью чужой близости.
— Я вижу, вы по-прежнему его друг, — протянул Лионель в дешевой попытке уколоть.
Валме криво ухмыльнулся и спросил:
— А вы?
Ответить было нечего. Лионель молчал, и Валме не пытался возобновить их нелепый разговор. Из-за окна доносился веселый трактирный гомон. К их трагической пьесе он вовсе не подходил.
— Знаете, мой отец обладал забавной манерой писать письма вашей матушке, — проговорил Валме. — А может, и обладает, не имею возможности проверить. Так вот, он никогда не заканчивал эти письма сразу, в один прием. Он писал их долго, иногда по несколько дней. Полагаю, он подбирал слова, зная, как графиня Савиньяк чувствительна к ним. Эти письма мой отец не трудился прятать, иногда их находила моя матушка и… — он качнул головой. — Была недовольна, назовем это так. А иногда их находил я. Видите ли, я с детства обладал живостью ума и неумеренным любопытством.
Валме поднялся на ноги, подошел к окну и уставился в ночной мрак. Лионель чувствовал, что тот сказал не все, и оттого терпеливо ждал. Стало вдруг очень тихо, как будто никого, кроме них двоих, в мире больше не осталось.
— Большинство писем показались мне скучными. Мальчишки не очень-то любят читать пространные описания неопределенных чувств, хотя сейчас готов признать, что у моего отца бойкое перо. Думаю, ваша матушка читала эти письма не без удовольствия, да простится мне эта дерзость, — Валме вдруг обернулся. — Впрочем, дальше переписки они вряд ли зашли, если вас интересует мое мнение
Прежний Лионель вызвал бы на дуэль за одно лишь слово, очерняющее маму. Нынешний Лионель смотрел в светлые глаза и внимательно слушал.
— Однако я не об этом. Однажды я наткнулся на письмо, которое меня удивило. В нем мой отец выражал желание помочь вашей матушке, зная о ее семейных затруднениях. Предлагал ссудить денег, раз уж она отказывается принимать подарки. Не знаю, что ответила ваша матушка. А вы знаете?
Лионель качнул головой.
— Нет.
Дела должны быть в порядке, так сказала мама. Выходит, она знала, а если знала, то что именно? Удивится ли, когда к ней придет гоганский кредитор, чтобы забрать причитающееся? Или отец уберег ее от этого знания? Лионель понимал, что уже не спросит.
Он может отдать Росио. Он может отдать себя.
— Так я почему-то и думал, — Валме вздохнул. — К слову, вы замечали, что с приближением Излома и несколько лет после него некоторые вещи просто… забываются? Стираются, будто их и не было. И с этими письмами так же. Я… позабыл о них, я и сейчас будто не вполне помню. Но чувствую, что ваши прежние семейные затруднения связаны с Росио. Поэтому вы от него избавились. Не ради власти. По крайней мере, не только ради нее.
В несколько широких шагов он преодолел разделяющее их расстояние. Лионель не сдвинулся с места: он никогда не боялся Валме и не собирался начинать.
— Есть ведь и другие способы, — произнес тот негромко, будто не желая, чтобы их подслушали. — Знаю, Рокэ для вас помеха, но ведь можно устроить так, что он просто исчезнет. А потом умрет, чему найдется множество надежных свидетелей. Отпустите его, Савиньяк. Он вам верил. Он вас по-настоящему любил.
«Ложь, — горько подумал Лионель. — Не любил».
— А если я откажусь? — спросил он, просто чтобы услышать, что скажет Валме.
— Тогда я попытаюсь иначе.
— И не побоитесь, что я вас пристрелю?
— Вы бы уже пристрелили, если бы хотели. Вместо этого вы мило со мной беседуете, что в свою очередь говорит о том, что вы согласны на некие уступки.
Лионелю не хотелось ничего говорить. Что случится, если уничтожить Сердце? Вряд ли мир рухнет. Возможно, он станет лучше. Гоганы сдержат слово, получив свое. Лионель останется регентом, Салина будут править в Кэналлоа. Ничего не изменится, только Росио больше не будет.
Лионель снова, в бессчетный раз попытался представить мир, в котором нет Росио: нет в Нохе, нет нигде, нет даже надежды на его возвращение, — и не смог. Этот образ не умещался, трещал по швам. Такого не должно быть.
«Что если и этот выбор предопределен?» — подумал Лионель и решил, что ему все равно.
— Его будут искать, — шепнул он. — Если со мной не сработает, его будут искать и найдут. Вынудят сдаться.
Валме в который раз продемонстрировал догадливость и не стал задавать лишних вопросов. Однако нависшую над Росио угрозу, кажется, вполне осознавал.
— Я найду, где его спрятать, — проговорил он едва слышно. — В Нохе его в любом случае найдут раньше.
«Если я предам его в последний раз, искать не придется», — зло подумал Лионель.
Он знал, что не предаст. Презирал себя и свой выбор, но понимал: предопределенный или нет, этот выбор — его собственный, а не последствие чужих ошибок.
— Соглашайтесь, чтоб вас, — сказал Валме и внезапно сжал его ладонь в своей.
От тишины зазвенело в ушах. Лионель вспоминал. Неприятную улыбку Енниоля; того рыжего худого гогана, что приходил взимать долг; Мэллит, что молится в своих пещерах; звонкий смех Милле; как мама умеет молчать; почему-то север и Арно; совсем молодого отца, каким Лионель его, по сути, и не знал.
Вспоминал Росио.
— Я приведу его к вам. А вы… Вы спрячьте его как следует, — сказал Лионель, и мир обрушился на него звуками.
В трактире смеялись, пели, говорили, не пытаясь понизить голос. Валме все еще держал Лионеля за руку.
— Как вы рассчитываете выбраться? — спросил он.
— В одном порту нас ждет корабль, — Валме ухмыльнулся и оборвал прикосновение. — Простите, не стану раскрывать деталей
— Вы правы, — Лионель вернул ему холодную ухмылку. — Встретимся завтра в тот же час на выезде из Фрамбуа. Знаете развилку в хорне от основного тракта? Сверните в лес и ждите там. Не привлекайте к себе лишнего внимания.
Они помолчали, пытаясь разом поверить в сказанное и услышанное.
— Откуда мне знать, что это не ловушка? — поинтересовался Валме
— Ниоткуда, — парировал Лионель. — Это может быть ловушкой. И в той же мере может не быть. Пока не попробуете, не узнаете. Увидимся завтра.
Он отошел на несколько шагов, почему-то не желая поворачиваться к Валме спиной. Нет, Лионель не боялся выстрела или кинжала. Ему просто хотелось подольше задержаться среди живых.
— Я всегда знал, что вы подлец, — Валме покачал головой. — Рад немного обмануться.
----- CHAPTER BREAK -----
Письмо — последнее, прощальное — лежало в седельной сумке. Лионель проверил его несколько раз, погладил по прохладному футляру с выгравированным оленем. Он отдаст письмо Валме, а Росио прочтет его позже, когда станет безопасно.
В Нохе никто не удивился Лионелю и его позднему визиту, и снова показалось, будто он — участник отрепетированной пьесы. Это было неправильное, мучительное чувство, но избавиться от него не получалось. Да и зачем? Осталось последнее действие.
Лионель отослал охрану, что стояла у комнаты Росио. Он собирался забрать своего пленника нагло и открыто, пользуясь тем, что отчитываться он ни перед кем не обязан. Лекарю было передано, что вскрылись некие подробности, и больного пришлось забрать во дворец, чтобы немедленно допросить.
Перед тем как открыть дверь, Лионель досчитал до четырех, снова стараясь подольше прожить в том, что скоро придется отдать.
Перед глазами всплыла карта тайных ходов Нохи. Росио держал ее у себя в кабинете, Леворукий знает зачем. Знал, что однажды там окажется, и планировал побег? Просто любопытствовал? Это не имело значения. Сегодня они уйдут через парадную дверь и больше никогда не вернутся.
Росио лежал, широко раскинувшись на кровати. Его спутанные волосы свисали вниз, глаза были мутными. Неужели успокаивающие составы подточили способность Росио сопротивляться ядам, что воспитывали в нем с детства? Или всему виной то, что он почти ничего не ест? Лионель смотрел на заострившееся лицо, на пересохшие тонкие губы, на глубокие выемки ключиц и чувствовал головокружительную смесь нежности и похоти.
— Мне снилось, будто утро, — прошептал Росио. — И ты здесь. Но сейчас вечер, разве нет?
— Вечер, — повторил Лионель.
Неловко подняв голову, Росио посмотрел на него и хмыкнул.
— А ты ведь не здесь. И этот серый камень, повсюду серый камень… Не понимаю. И ничего уже не исправлю.
Он то ли бредил, то ли совсем ослабел, то ли сходил с ума от близости неизбежного, темного конца. Разбираться было некогда. Время поджимало.
— Росио, послушай…
— Постой, не уходи! — вдруг встревожился тот и весь подался навстречу. — Пожалуйста, побудь со мной. Я был резок с тобой в прошлый раз, но сейчас я… Как будто ускользаю. Мне надо держаться, понимаешь?
Слова звучали безумно, но о таком временном эффекте от успокоительных составов — спутанность мыслей, не всегда понятная речь — предупреждали. Объяснять происходящее простыми вещами выходило само собой.
— Я не ухожу, — Лионель коротко улыбнулся и сел на край кровати.
Он бы хотел просидеть так вечность и не выбирать, не решать. Но решение было уже принято, и оставался только один шаг.
— Не уходи, — повторил Росио. Он сел, и его изящные руки легли Лионелю на плечи.
— Ты меня не любишь, — зачем-то слетело с губ, будто еще имело значение.
— Чушь, — Росио осторожно обнял его.
Лионель уткнулся в его волосы. Они больше не пахли южными маслами, но это не смущало. Хотелось вечно держать Росио в руках и верить, беззаветно верить в приторную ложь.
— Ты пришел меня убить? — спросил Росио, следуя губами от виска к уху.
— Нет, — шепнул Лионель, блаженно прикрыв глаза. Он никогда не умел бороться с этими губами. — Я пришел забрать тебя.
Росио отстранился. Некоторое время он смотрел на Лионеля своими неизменно яркими синими глазами, а потом подался навстречу и горячо поцеловал его в губы. И куда только делись заслуженные злость и презрение! Не ответить на поцелуй не хватило духу. Если бы только у них было время, если бы Валме не ожидал их так скоро, Лионель завалил бы Росио на узкую кровать и торопливо взял на прощание, в последний раз. Плевать, что тот одурманенный и ослабевший, это все равно Росио, несмотря ни на что — он, почти утраченный и заново обретенный.
Но время истекало, и Лионель отпрянул первым.
— Погоди, Росио. Нам нужно идти. Действительно нужно. Мы опоздаем. Ты ведь можешь идти?
— Да, могу, но… Опоздаем? Ты что, действительно освобождаешь меня? — недоверчиво спросил тот.
Подробно объясняться было некогда, и оттого Лионель сказал коротко и честно:
— Да.
***
На свежем воздухе Росио явно стало легче. Одетый в запасной плащ, он недоуменно озирался по сторонам и, кажется, не вполне верил в происходящее.
— Ты не привел моего коня? Почему?
— Нет времени, — бросил Лионель. — Садись впереди меня.
Росио посмотрел на него так, будто насквозь видел, и шепнул:
— Ты снова мне лжешь.
Он вдруг покачнулся, и всякая живость слетела с него. Лицо стало белым. Из носа густо потекла кровь, и Росио запрокинул голову.
— Росио…
— Сейчас пройдет. Не смотри.
Лионель ничего не ответил, однако и взгляд не отвел. Он не мог не думать, какова эта кровь на вкус и как прекрасен будет Росио, если размазать красное по его бледному лицу. Наверное, он был подлецом, раз мог думать о таком, когда Росио слабел на глазах. Если оставить его себе, если никуда не отпускать…
— Ты сказал, что надо торопиться, — неожиданно колко сказал Росио, и его голос выдернул Лионеля из забытья. — Ну так торопись.
Росио дрожал, однако на коне сидел ровно. Можно было не придерживать его так старательно и не прижиматься, однако Лионель не смог отказать себе в этой последней слабости. Он слышал, как часто бьется сердце Росио и как тяжело он дышит. Время от времени Росио запрокидывал голову, чтобы кровь не текла, и тогда его спутанные волосы мягко касались щеки.
Лионель хотел, чтобы всегда было так, всегда — этот долгий момент невинной близости, щекотные волосы, выступающие ребра под ладонью. Он все еще мог отдать Росио Енниолю и этим купить свою свободу, и Лионель отдал бы многих, всех — только не Росио. Ему следовало выжить, и пусть, пусть Лионель никогда уже его не коснется… В небе светила полная луна, и казалось, что она наблюдает за их побегом. Наверняка Валме уже ждет их, гадает, предаст ли Лионель снова.
Наверное, и у числа предательств имелся некий предел.
Может ли случится то, что не предначертано? Лионель думал об этом постоянно и не находил ответ. Было ли ему предначертано обнимать Росио вот так, прощально и горько?
Было ли предначертано толкнуть его в спину? Стоило ли принять его жертву?
Лионель крепче обнял Росио. Если бы тот был здоров, то попытался бы отнять поводья и править сам. Но они оба болели, каждый — по-своему.
Каждый из них был по-своему слеп.
***
Валме дожидался в условленном месте. Он мерял поляну шагами, не в силах стоять не двигаясь, и в этой нескрываемой тревоге имелось нечто трогательное. На лице Валме застыло выражение упрямого нетерпения, которое при виде беглецов тут же сменилось сияющим восторгом.
— Рокэ!
Стремительно шагнув вперед, Валме помог Росио слезть с коня и крепко, будто потерянного брата, обнял его. Росио неуверенно приобнял его в ответ и спросил:
— Как ты здесь оказался, Марсель? Ты же мне не чудишься?
— Он потом расскажет, — вмешался Лионель, зная любовь некоторых к пространным рассуждениям. — Уходите сейчас.
— Расскажу, — Валме взглянул на него, словно видя впервые. Определенно, он не верил, что Лионель сдержит обещание.
Что и говорить, приятно удивить напоследок, пусть даже и в определенном роде недруга. Потянувшись к сумке, Лионель извлек футляр с письмом.
— На пару слов, Валме.
Росио посмотрел на них, вдруг ухмыльнулся и покорно отошел в сторону. Он еще сильнее ослабел и оттого двигался непривычно медленно. Стало страшно, что Росио упадет, лишившись чувств, но тот держался.
— У меня будет к вам просьба, — негромко сказал Лионель, отведя Валме в сторону. — Я написал Росио письмо. Будьте так любезны передать его, когда отплывете достаточно далеко. Рассчитываю на вашу честность.
— Уговор, — так же тихо сказал Валме.
Пора было уходить, причем без долгих слов и прощаний. Пьеса катилась к финалу, как кошкин Шар Судеб, и Лионель рассчитывал поставить окончательную точку совсем не здесь. Он еще раз посмотрел на хитрую всезнающую луну, на Валме, что подошел к Росио и придерживал того под локоть — и почувствовал, что в этой картине он лишний. Пора его вымарать.
— Ли! — крикнул Росио в спину.
Лионель не обернулся. Он знал, что из носа Росио снова течет кровь, что Марсель пытается ему помочь и не дает упасть. Он знал, что луна постепенно становится алой. Это пройдет, Лионель почему-то уверен, что пройдет. Без него все пройдет.
Лионель пришпорил коня и понял вдруг: последнее предательство свершилось сейчас.
Росио ведь никогда не хотел его жертвы.
***
Соблазн застрелиться и сбежать от судьбы был преогромным, однако Лионель ему не поддался. Он сидел в кабинете на площади Оленя, где когда-то так же сидел его отец.
Пусть все завершится здесь. Не совсем там, где началось, но близко, очень близко. А Росио скоро будет далеко, и пусть до него никогда не доберутся.
Лионель прикрыл глаза. Он представил, как в Савиньяк приходит тот рыжий гоган и приносит черные вести. Мама будет упрямо держать лицо, а вот Милле вряд ли станет сдерживаться в выражениях. Однако сделка есть сделка. Младший узнает обо всем последним, но север умеет забирать любую боль, и там брат никогда не будет один. Позор семья переживет, у них останется Сэ.
Пусть там все и начнется заново.
Возможно, после возвращения первородства мир и вправду станет лучше. Чем чаще Лионель думал об этом, тем крепче верил. Он не увидит этого, а Росио… Росио пусть смотрит. Пусть смотрит до самого конца и будет хоть немного счастлив.
— Енниоль, — громко произнес Лионель в черноту, что клубилась в углу. — Я знаю, ты меня слышишь. Знаю, что ты здесь. Ты всегда был здесь.
Стало тихо, словно перед первой весенней грозой. Потом за спиной раздались тяжелые шаги.
Лионель вдохнул и на выдохе проговорил самое важное:
— Мне нечем платить свой долг. Моя кровь принадлежит вашему народу.
А потом он закрыл глаза и вспомнил тот первый летний вечер в Сэ.
Рыжее солнце, неразборчивый шум разговора и Росио.
----- CHAPTER BREAK -----
Откровенно говоря, Марсель почитал себя знатоком настроений Рокэ. Долгое и близкое знакомство не могло не принести свои плоды. В то время как для других Росио оставался неразрешимой загадкой, для Марселя он был всего лишь книгой на плохо знакомом языке.
Однако сейчас он вовсе не понимал, что чувствует его друг. Рокэ был непривычно тих и молчалив. Кровотечения перестали мучить его, стоило лишь отдалиться от Олларии на достаточное расстояние. Однако слабость и бледность остались. Удивляться было нечему: Рокэ почти не ел и даже вина не пил.
Впрочем, сильнее всего огорчала молчаливость. Рокэ и прежде имел привычку уходить в себя, но теперь его совсем не получалось выманить наружу, даже ненадолго. Разумеется, Марсель не терял надежды и вел себя терпеливо. Один Создатель знает, что Рокэ довелось пережить в очередном заключении. Однажды, несомненно, они поговорят и об этом, и о многом другом.
Однажды Росио снова вернется самим собой, как уже бывало.
Письмо, что вручил Лионель отчаянно хотелось выбросить, но Марсель сдержался и даже читать его не стал. Да и вряд ли у него вышло бы: эти двое наверняка используют некую тайнопись. Марсель лишь справедливо оттягивал момент вручения, неизбежный и этим неприятный.
Оллария все еще была слишком близко. Оттого Марсель рассудил, что письмо вполне может и подождать.
***
Они погрузились на корабль в сырой и душный день. Ливень, однако, прошел быстро, и небо раскрасила яркая радуга. Это показалось добрым знаком, но почему-то следом Марсель вспомнил о неприятном и отложенном — о кошкином письме. Пора было, пожалуй, с этим покончить.
Рокэ стоял у борта, подставив лицо соленым брызгам. Он не спрашивал, куда они держат путь, и Марсель пока не говорил ему. Временной краткой остановкой станет Угрот, там у Марселя есть надежные люди, а дальше… Дальше Рокэ сам скажет.
Так, по крайней мере, хотелось думать.
— Признаю честно: у меня был огромный соблазн выкинуть эту дрянь за борт, — сказал Марсель, подойдя ближе и протянув футляр. — Но я решил, что ты вполне можешь сделать это и сам.
Рокэ взял футляр осторожно, будто дикое животное приласкал. Кашлянув, Марсель отошел в сторону, не желая мешать моменту интимности, но и не оставляя Рокэ одного. Савиньяк оставался мерзавцем, несмотря ни на что, и его письмо было той еще отравой.
Читал Рокэ быстро: глаза скользили по строчкам стремительно, даже ресницы не дрожали. Дойдя до последний, Росио вскинул подбородок и уставился перед собой. Он выглядел так, будто хотел закричать, выругаться, ударить. Или даже заплакать. Но он молчал — и это было страшнее всего.
Футляр от письма звонко ударился о палубу. Тонкие пальцы стремительно разорвали письмо, и его клочки подхватил налетевший ветер. Рокэ стоял, вцепившись в борт, он был бледен и зол. Марсель не решался к нему подойти. Когда-то он лучше многих знал, как утешить Рокэ: на то имелось множество способов.
Но есть вещи, которые нельзя смягчить.
— Марсель, — голос у Рокэ был хриплый и пустой. — Подойди ко мне.
Это был приказ, которому невозможно не подчиниться.
«Когда-нибудь мы поговорим, — подумал Марсель. — Когда-нибудь».
Он встал рядом, вдохнул свежий воздух и осторожно накрыл ладонь Рокэ своей. Тот не отнял руки.
***
Росио,
Надеюсь, Валме сдержал свое обещание, и ты уже далеко. Я не люблю писать письма и еще больше не люблю объяснять свои поступки. Но есть вещи, которые ты должен знать.
Первое: я предал тебя, и предал не раз. Не знаю, чье проклятье здесь виновно, но сейчас мне кажется, что во всем виноват я сам. Валме, возможно, расскажет тебе то, о чем знает. То, что я не стану даже пытаться уместить в это краткое письмо.
Второе: не думаю, что мы увидимся. Надеюсь, ты не огорчен.
Третье: не пытайся меня спасти. Думаю, моя жертва окажется достаточной, и мои долги не перейдут к тебе.
И четвертое: мне всегда почему-то казалось, что Шар Судеб должен нас раздавить. Или хотя бы одного из нас. Пусть меня. А первородство получат достойные. Или такие же мерзавцы, просто чуть меньше себя запятнавшие. Возможно, нам стоило присмотреться к гоганам раньше. Возможно, мне стоило с тобой поговорить. Но это все равно уже не исправить.
Пожалуйста, не считай меня безумцем. Или считай, как знаешь. Я помню ту гальтарскую фразу: «На каждого найдется свое безумие». Признаю, ты — мое безумие. Я рано тебя нашел, но не сразу узнал, безумие ты мое. Однако я рад, что узнал. Многие доживают до седин и по-прежнему ни о чем не подозревают.
Говоря о знаниях: в юности меня заставляли читать трактаты Стефана Уэртского. Этот достойный господин любил высказывать смелые для своего времени мысли. Иногда их даже признавали еретическими, и тогда конклав бесился и устраивал показательные суды. Но это скучное, не бери в голову. Я вспомнил другое. То, что Стефан считал главным доказательством существования Создателя.
По словам Стефана, главным доказательством существования Создателя — или Создателей, так ли это важно? — является не Леворукий со всеми своими кошками, и даже не то, что вера существовала всегда, принимая разные формы. Истинным доказательством является красота, так он утверждал. Я вспоминал об этом каждый раз, глядя на тебя, и понимал, что старик Стефан прав. Можешь гордиться: твоя красота заставила меня уверовать, пусть и не в Создателя, а в тебя. Я всегда ставил тебя выше других и никогда не мог насмотреться. И сейчас я говорю не только про твое прекрасное лицо и тело. Ты весь состоишь из красоты.
Но хватит, всего я тебе уже не скажу, а что важно, ты поймешь сам.
Никому не обещай свою кровь. Что бы ни случилось.
Ты как-то задал мне вопрос, и ответ на него — «да». Хотя ты и так всегда это знал.
Ты должен жить, потому что я не могу вообразить мир без тебя. Наверное, все же есть границы доступного нашему воображению ужаса.
И еще раз, не пытайся меня спасти, не выкидывай эти свои фокусы. Ты вряд ли захочешь, после всего, что было. Но, возможно, ты найдешь меня и в Закате и спросишь за все. Это хорошо. Я буду ждать. Я буду ждать сколько потребуется, но ты, пожалуйста, ко мне не спеши.
Твой предатель,Л.