Work Text
– Я думал, что умираю! – заметил Аччан насупившись.
Имаи хмыкнул. История и впрямь была из ряда вон, но…
– От этого еще никто не умирал, – заверил он и разлил на двоих остатки виски. Рассказ Аччана стоило запить.На исходе ночи, когда все уже накидались и, попрощавшись, расползлись по номерам, оставив Имаи с Аччаном за столом последними как самых выносливых, Аччан рассказал Имаи, что как-то раз не мог перестать кончать сорок девять дней подряд.
Имаи икнул.
– Ты что, сидел дома и дрочил дни напролет? – переспросил он светским тоном.
Аччан помотал головой.
– Если бы. Такого раньше не происходило, и никаких причин, почему это началось, я так и не нашел.
Началось все и правда вполне буднично для Аччана. Они тогда здорово отыграли последний концерт тура – адреналин бурлил в крови, даже когда Аччан уже ушел за кулисы; усталости совершенно не чувствовалось. Вот слегка остынет кровь, подсохнет пот, сойдет возбуждение сцены, и она накроет с головой, ляжет на плечи, поведет под руки за общий стол на очередной веселый вечер.
Но не в тот раз. Аччан закрылся в гримерке и, умываясь, переодеваясь, подсушивая волосы, чувствовал, что все иначе. Успокоившееся дыхание снова участилось, тяжесть в паху не ослабела, а налилась еще, внутри поплыл знакомый жар, вызванный, как он тогда подумал, удачным выступлением. Он сел на диван, запустил руку в штаны и кончил через минуту – с пустой и легкой головой, без единого звука, как-то очень плавно.
Так же плавно возбуждение вернулось примерно через час: не будоражащий жар, требующий немедленной разрядки, а теплый поток, которым его повлекло помимо воли. В руке обтекала конденсатом первая бутылка за предстоящий вечер, вокруг смеялись и болтали, а Аччан прятал горящее лицо, пытаясь не обращать внимания на то, как снова теснеет в штанах.
Он попробовал подумать о чем-нибудь неэротичном. Например, о батате, из которого гонят сетю. Это не помогло. А потом все мысли выдуло прочь, он выполз из-за стола и дойти до уборной успел только чтобы вцепиться в дверь кабинки, пережидая горячие спазмы, и почиститься. Сбежать пришлось еще дважды, а потом в дороге его накрыло опять: так же мягко, но неумолимо.
Оказавшись в гостиничной ванной, Аччан тщательно осмотрел собственный член. За последние сутки ничего не изменилось: это был тот же член, что и всегда, может, не самый крупный, но жаловаться не на что – эту часть своего тела Аччан искренне считал гармоничнее всего остального. Гладкая чистая кожа, тяжелые яички, рисунок вен. Под его взглядом член медленно твердел, будто нечаянное самолюбование сработало как спусковой механизм. Аччан отвел руки, потом убрал их за спину и несколько минут стоял так перед зеркалом, просто наблюдая за своим телом. За короткими, пока еще слабыми сокращениями мышц живота и бедер, за тем, как член полностью отвердел, поднялся и на потемневшей головке заблестела капля предэякулята. К щекам, к губам, к соскам прилила кровь. Взгляд отражения был пьянее чем на попойке. Он мысленно перебирал возможные причины – классный концерт, завершение тура, возвращение домой, или дело в пойле, черт знает на какой траве настоянном, – а возбуждение нарастало, сбивая дыхание, плескало жаром в лицо; наконец все тело выгнуло, едва не лишая равновесия, и на кромку раковины и на пол брызнула сперма. Тяжело опершись о раковину, Аччан прислушался к ощущениям: ни боли, ни головокружения, ни дурноты. Искры отплясали перед глазами, оргазм накрыл и схлынул, оставляя после себя приятную слабость – и легкую необъяснимую грусть. Хотелось пить. Он принял душ и поскорее отправился в постель. А проснувшись со стояком, лениво подрочил, не вспоминая о вечерней странности до тех пор, пока стояк не вернулся еще трижды прежде чем наступило время обеда. За второй день он кончил восемь раз, в том числе в машине по дороге домой, останавливаясь и прижимаясь к обочине, пережидая очередную волну.
Аччан думал о прелом батате. Об испорченной еде, спущенных колесах, о кладбищах, о точных науках, – ища достаточно отрезвляющий образ. Голова оставалась ясной от полутора до трех часов, а потом мысли плыли, в теле разливалось неуемное тепло, тесно делалось в одежде, а желание прикоснуться к себе накатывало и блекло, потому что было не обязательно. Он кончал когда ласкал себя, и когда держал обе руки на руле, и когда закрывал рот ладонями, и когда сцеплял их или обхватывал плечи – тело работало как машина. Возбуждение подбиралось почти незаметно, а потом подхватывало и потоком несло к разрядке: хватало несколько раз вскинуть бедра, чтобы выплеснуться в пустоту и упасть из предельного напряжения в предельную расслабленность.
Догадка о том, что он просто соскучился в туре, немного помогла; вернувшись домой, Аччан полторы недели радовал жену, пока та не спросила, не случилось ли чего. Кажется, она немного устала от него, и он пообещал умерить пыл, хотя не мог.
Зато мог делать подсчеты. Волны накатывали по семь-девять раз, не зависели ни от приема пищи (даже когда он забыл о еде на сутки), ни от алкоголя, ни от времени на сон, ни от того, сколько раз он затаскивал жену в спальню и сколько раз запирался в ванной один. Ночи проходили спокойно. На двадцать пятые сутки Аччан в запоздалом испуге обратился к врачу – но, как и подозревал, никаких инфекций или патологий не обнаружилось. Логичные объяснения иссякли – а нелогичные нервировали.
Может, в организме сломалось что-то неизвестное врачам? Его прокляли? Он умирает и тело пытается добрать все, до чего успеет дорваться? Но ни на экзотическую еду, ни на экстремальный спорт, ни даже на какие-то сексуальные эксперименты особенно не тянуло. Он просыпался возбужденным, доводил себя или доходил сам до оргазма, завтракал, кончал еще раз, обедал и работал с перерывами на очередную волну, дрочил перед сном, чтобы успеть заснуть. Пил много воды. Мышцы ныли от нагрузки, потом перестали. День шел за днем, и их набралось сорок девять.
А потом все прекратилось.
– Вообще все? – икнул Имаи.
– Ну, не то чтобы все, – улыбнулся Аччан. – Но стало нормально.
– И ты не умер. Маленькие смерти* не сложились в одну большую.
– И я не умер, – кивнул Аччан, потом взгляд его стал вдруг задумчивыми и отрешенным, словно он смотрел не на Имаи, а куда-то вглубь себя.
– Записная книжка с собой? – спросил Имаи, точно зная, что именно видит.
Может, сегодня родится только первая строчка нового текста; может, наоборот, выплеснутся все кроме последней. Но этот взгляд было ни с чем не спутать.
Аччан кивнул и полез в сумку.