Work Text
Гейл просыпается, не открывая глаз, и лениво проводит левой рукой рядом с собой. Тонкие простыни, что родом из Эвермита, изрядно смяты, но всё ещё хранят тепло чужого тела. «Опять встал до восхода», — с этой мыслью Гейл наконец-то открывает глаза. Солнце ещё только-только обозначило своё присутствие в спальне, пробиваясь тонким лучом через щель в шторах. Он лениво поворачивает голову вправо: простынь не просто измята, она скомкалась, собралась как морская волна в шторм, обнажая матрас. Для кого-то это признак плохого сна или кошмара, но он знает что это не так.Сон окончательно покидает Гейла и он начинает чётче слышать мир материальный. Где-то за шторами звучит очень тихий смех, мерещится шелестение крыльев. Волшебник, садясь в кровати, поводит плечами, разминая их, разгоняя кровь, потом медленно, и не очень охотно, поворачивается, опуская ноги на пол. Тёплый, деревянный пол.Шаг.Второй.Третий.Четвёртый.Ровно четыре его шага до штор. Шелест крыльев ему не мерещится спросонья. Крошечная щель — маленькое окно в ритуал чужого утра.Черепахового цвета перья на крыльях Тары чуть трепещут на легком утреннем ветерке. Трессим, вероятно, залетела в гости, а может быть её специально позвали. Этот момент Гейл для себя прояснять не собирается. «В мире должна остаться хотя бы одна загадка, в которую ты не засунул свой нос», — и он согласен с этим высказыванием. Тара сидит на задних лапках и играет в… Гейл чуть морщится, пытаясь вспомнить это слово, трессим ему говорила, когда-то давно, когда он был ещё ребёнком, как называется эта игра. «Ладушки!» — вспоминает он.Небо над заливом уже обретает красные, жёлтые и оранжевые цвета, солнце встаёт. Вода из чёрной, ночной, глубокой — становится более зелёной и менее пугающей. Эти же цвета окрашивают в бурые оттенки волосы цвета пепла. Вьющиеся, непослушные, сейчас они напоминают морскую пену — настолько взъерошены. Левое ухо, слегка отгрызено (Гейл с неудовольствием понимает, что даже помнит когда и кем), а правое так и осталось — остреньким.Райлонар.Райлонар, дроу Селдарина. Люди, конечно, слышат только: «дроу», а «Селдарин» — никто не слышит. Гейлу доводилось видеть дроу, таких — настоящих, которые служат Ллос. Разница, конечно, есть. Но дроу — это всегда дроу. Просто так от некоторых вещей не получится избавиться.Гейл помнит Минтару. И что от неё осталось. И помнит, как окровавленные руки Райлонара, выдавливали глаза гоблинше, которая посмела обидеть крошечного медвесычика. Гейл помнит Кагу — и её хрипы, предсмертные. И то как осторожно Райлонар погладил по голове Арабеллу, насколько мягок он был с беженцами-тифлингами. «Пытается быть хорошим, но дроу — это дроу», — даже спустя несколько лет, Гейл не знает как правильно сформулировать эту мысль.— И долго ты будешь поглядывать? — Тара уже просто сидит, поводя крыльями, словно разминает их перед долгим полётом.— Я не одет, — голос Гейла хрипит ото сна.— Кто-то из нас не видел чего-то? — Тара переводит вопросительный взгляд на Райлонара, который ей просто улыбается и тянет ладонь, чтобы пригладить растрепавшуюся шёрстку. Трессим охотно подставляет бок под неё.— Вот так и подкрепляются слухи о том, что волшебники лишены всякого стыда, — Гейл выходит на балкон как есть. Райлонар лишь щурит свои невозможные глаза. Он завёрнут в один тонкий плед, который своим глубоким синим оттенком только подчёркивает тёмный цвет кожи, а светлые участки на ней делает практически белыми.— Ты был лишен его с рождения, — Тара, если бы могла, то пожала бы плечами. — Однако, мне пора. Нужно сообщить твоей матушке, что сегодня вас стоит ждать на ужин.— Вот как, — но судя по лицу Райло, трессим прилетала не только за этим. Удивительно, что они поладили настолько хорошо.— Именно так, — с этими словами она взлетает в прыжке.— Вы играли… — Тара уже давно стала точкой, которую уже даже не разглядеть, когда Гейл садится на место, что она занимала. Его тут же укутывают в плед, под которым Райлонар, также как и сам волшебник, без одежды. «В хорошей постели — надо спать голым», — эту прописную истину Гейлу в голову вложили самой первой.— Ей нравится. Мне нравится. Не вижу смысла этого не делать, — дроу укладывает голову на плечо Гейла и замирает.— Ты… — внезапно решает спросить тот, — не хочешь найти семью?Этот вопрос, очевидно столь же внезапный и для Райлонара, вынуждает его оторвать голову от чужого плеча.— У меня есть семья, — в голосе его звучит бесконечное удивление, с немалым долей обескураженности.— Я… про твою семью.— У меня есть моя семья… — Райло хмурится, но через несколько мгновений перестаёт, словно, понимает наконец-то, что у него спросили. — Нет, я не хочу искать свой анклав, если ты спрашиваешь о нём.— Ты… не любишь свою семью? — не то, чтобы они никогда про это не говорили. Но обычно тему своего анклава Райлонар не горел желанием поднимать.— Люблю. И я знаю, что с ними всё хорошо. А ещё с ними всё будет ещё лучше, если мы и дальше будем держаться как можно дальше друг от друга. Дроу — это дроу, неважно насколько… хорошими мы пытаемся стать. Я всего лишь третье поколение, которое живёт на поверхности. Мы и до Исхода почитали Эйлистри, но… — Райло замирает.— Но?..— Но некоторые аспекты не исчезают даже к третьему поколению. Может быть к десятому?.. Иногда мне пишет родитель, — да, именно так он их называет: родитель и родительница, — и никогда «папа» и «мама», — даёт знать, что всё в порядке.— Их не было даже…— Никому бы не понравилось приди они, — Райлонар качает головой. — И чем был плох Хальсин в роли моего отца?— Ничем, просто…— Мне нравится быть Декариосом, — дроу снова кладёт голову на плечо Гейла, а под пледом находит его руку и накрывает своей. — Мне нравится быть в вашей семье. Мне нравится вникать в традиции клана Декариос. Мой анклав, не смотря на то, что нас считают добрыми дроу, другой. Всё ещё есть тень Ллос, осколки её влияния… Они как осколок стрелы, который оброс новыми тканями, но он всё ещё есть — стоит только не аккуратно ткнуть и… да, ты и сам видел. Сколько раз это происходило тогда? А я — третье поколение. Мои родители — ещё большие дроу. Хотя они стараются, прилагают все усилия… Если им нужны будут мои помощь и вмешательство в их жизнь, или жизнь анклава — они дадут знать, но до этого лучше нам всем быть подальше друг от друга.— Вы же… где-то все под Глубоководьем жили?— Да. И ты правильно подметил — жили…….…..Гейл просыпается и открывает глаза. Небо над ним — тёмное, горькое, страшное. Сердце выедает проклятье, которое поразило эти земли. Земля холодная, ледяная, а ведь — три спальника под ним. Один — его, один — взятый по принципу наглости, а третий — райлонаров.Дроу сидит около походного костра. Он всегда встаёт самым первым и просто смотрит на огонь. Волосы цвета пепла, что начинает угасать, взлохмачены, свиты в беспорядочное гнездо. Утром Карлах, закатывая глаза, будет разбирать их попрядно, помогая привести хоть в подобие порядка, а Райлонар будет шипеть и грозиться побрить голову на лысо.— Не замёрз? — голос Гейла звучит хрипло от сна. А ещё он говорит очень-очень тихо, чтобы никого не разбудить.— Нет, — дроу отворачивается от огня, сначала долго смотрит на волшебника, потом перебирается обратно к нему под бок, в тепло спальника.— О чём задумался?— Та иллюзия Глубоководья… Я родился под ним.— Мне казалось, что дроу Селдарина выходят на поверхность и живут среди прочих рас, разве нет?— Родительница сказала, что ей спокойнее будет рожать там, где меньше всего может быть тех, кто может навредить ребёнку… Во втором поколении всё ещё сильны старые привычки. Я… наверное, люблю её, но…— … вы будете любить друг друга ещё сильнее, если между вами будет расстояние, — бормочет Гейл в кудрявую макушку.— Откуда ты?!..— Я видел сон…
----- CHAPTER BREAK -----
«Не-е-ет, — думает Бриньольф, — мама мне всегда говорила, что я плохо кончу, но, наверное, она имела в виду что-то совершенно другое». Смотреть на тощую мерскую спину впереди было отвратительно тяжело. Потому что даже ездить на коне эта остроухая рожа могла только по-блядски. И от этого блядского стиля езды было жарко даже несмотря на белобережную холодину. Память то и дело подсовывала воспоминания с последней ночевки на конюшне. Кони, по мнению Бриньольфа, не подохли от стыда только потому, что — не знали такого понятия как «стыд».Валторис. В самом начале их знакомства в Рифтене Бриньольф думал, что это так зовут этого данмера, истошно рыжего, в темных пятнах веснушек по пепельной коже, с бесстыжими глазами цвета крайне хорошего вина. Кто ж, знал, что бесстыжими там были не глаза, а весь мер целиком и полностью. Звучало-то отовсюду: «Валторис — то, Валторис — сё», а оказалось — фамилия. Норд, кстати, никогда не думал, что у данмеров, и уж тем более эшлендеров (да, теперь он разбирается в этом сорте говна) есть фамилии. Слышал что-то про великие дома, но не более того. А тут… истошно рыжий эшлендер по фамилии Валторис. И смешным именем Аэлриндел, которое ему подходило как корове — седло.Вверх. Вниз. Как сминаются тощие ягодицы Бриньольфу даже представлять не надо — сам видел. Сам же их и сжимал, мял, когда от души ебал эту скотину — на конюшне. Валторис больше, конечно, сам насаживался, комкая пальцами наспех кинутые поверх сена дорожные плащи, сладко стонал и почти всегда был узкий как целка, как в первый раз. Хотя было даже страшно пытаться представить сколько у этого падкого на крепкий нордский стояк мера было этих самых первых разов.Вор из Валториса вышел… никакой. Даже удивительно, что в итоге он умудрился как-то закрепиться в Гильдии. «Надо незаметно вынести одну штуку, никто не должен видеть тебя. Смотри, можешь зайти вот отсюда, прикупишь шлюху и отправишь её к стражнику у входа», — говорил ему как-то Бриньольф, поглаживая между лопаток по голой спине. Вал лежит на нём сверху, дышит тяжело настолько, что даже рот закрыть не может — слюней натекло. От этого воспоминания становится ещё жарче, слюны мер никогда не жалел, текло с него её — как со шлюхи никогда бы не натекло. Впрочем, также жарко, наверное, было тем, кто сгорел в том чертовом особняке. Валторис припёр, конечно, то что нужно было украсть. «Я же сказал никто не…», — тогда Бриньольф в первый раз узнал, что умеет орать шепотом. «Так никто и не расскажет», — улыбка эшлендера была безмятежной, как полная луна над водной гладью.Уже много позже норд узнал, что всё дело в магии. В первый раз его случайно дёрнуло молнией, когда Вал, переволновавшись, коснулся его рукой. Молния была крошечной и болезненной. Но и такой было бы достаточно, чтобы сухая древесина вспыхнула. Как только всё на хер не сгорало, когда они трахались, Девяти только и было ведомо. «Талос, — думает порой Бриньольф, — спасай и храни меня дальше!».Вверх. Вниз. У коня впереди Бриньольфа ход плавный, мягкий, под копытами хрустит снег. Вверх. Вниз. Со спины на Вала смотреть, когда он едет верхом — невозможно. «Покатай меня», — дыхание эшлендера горчит «Чёрным вереском», и здравый смысл отключается. Покатать так покатать. Между лопаток у Валториса веснушки, которые по незнанию можно принять за грязь (но если узнать мера поближе, то первой становится заметна его истерическая чистоплотность) и несколько старых шрамов. Рыжая растрепанная коса елозит по спине, за неё можно потянуть, прогибая мера чуть сильнее, чтобы не так ему было легко двигаться — вверх, вниз, вверх, вниз. Природа не обделила норда размерами, поэтому то, что он так легко входит это узкое тело — просто какой-то извращенный сорт магии. А, впрочем, чего ещё от этих меров ждать?...«Ничего серьёзного», — отмахивался когда-то Бриньольф, но у Векс такая гадкая и острая улыбка, что порезаться можно. Он и сам знал, что немного врёт сам себе. С кем-то другим, может быть, это и было бы — ничего серьёзного, но Валторис… Рыжая мерская змея как-то пробралась в душу, свила там гнездо и теперь от вида этой остроухой падали, которая взглядом в кабаке выискивает себе очередную компанию на ночь — хочется кому-то шею свернуть. То ли меру, то ли его случайному партнёру, то ли самому себе. Так это спригганово «детка» и стало горчить на языке паслёном в какой-то момент.Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. «Слишком работает бёдрами», — подмечает Бриньольф. «Переоценил себя?» — он, конечно, циник, но не мудак. Хотя Валторис порой провоцирует. «Больно ехать в седле?» — но это же надо спросить, а чтобы спросить — догнать. Но чтобы догнать — надо перебороть себя и утреннюю ссору. «Да, он же практический подпрыгивает», — Бриньольф комкает поводья в руках и всё же начинает подгонять своего коня.Раздражение с лица Валториса не прошло. Не в смысле эмоции, а на коже. Растёртая. От жесткого волоса бороды.— Что? — у мера выражение лица, словно он в говно на дороге наступил. Обида дёргает Бринольфа изнутри снова, но он её давит. Справедливости ради из-за ерунды посрались. И вины с себя он не снимает — ни капельки.— Сюда иди, — снег мягкими крупинками падает на тёмный плащ Бриньольфа. Его уже так-то изрядно припорошило им. Поэтому когда он разводит руки в стороны — снег стекает с него, словно с горы.Растерянность на лице Вала — редкость. Он резко молодеет, выглядит глупо, что хочется его завернуть во что-то теплое, дать игрушечного гуара в одну руку, а в другое теплое молоко с мёдом.— Сюда иди, — повторяет Бриньольф, повелительно дергая пальцами. — Эль, я просить в третий раз не буду. Или страдай дальше с разъёбанной задницей на коне до самого привала.— Иди, блядь, на хуй, — но эшлендер послушно, на ходу, переползает со своего коня — на нордский.— На хуй в основном ходишь — ты.— Что поделать, — бурчит Валторис, стягивая до конца полумаску с лица, утыкаясь носом Бриньольфу в щёку, — я люблю нордские елдаки. Но твой — особенно.— Заткнись, — коня на котором ехал мер — норд привязывает за поводья к луке своего седла. Мелкий снежок продолжает падать. Седло, конечно не предназначено для двоих, но всё же так лучше. Бриньольф накрывает Вала полами плаща.— Интересно, — бурчит мер, — почему ты согласился?..— Эль, ты — бездарный вор. Я всё ещё не понимаю, как так вышло, что ты каким-то образом остался в Гильдии, но кто-то должен за тобой присмотреть.— И только по этому? — голос эшлендера звучит неожиданно жалко. Ещё чуть-чуть и кажется, что он может аж всплакнуть. Но Бриньольф знает — слёзы и Валторис сочетаются и существуют только во время оргазма.— Да, люблю тебя, люблю, хла’рун, — сдаётся норд, больше чувствуя, чем видя чужую улыбку.— А я говорил, что ты у меня самый любимый…— В первый раз ты это сказал моему члену…— Он как-то отдельно без тебя не существует, не так ли, ф’лах?
----- CHAPTER BREAK -----
Замок полный вампиров похож на яму со змеями. Все предельно вежливы друг с другом, расшаркиваются, а стоит только оступиться — сожрут с потрохами. Не буквально, как когда-то, а фигурально. Жрать себе подобных запретил Император Каин — и не было никого, кто посмел бы ослушаться его приказа. Даже спустя тысячелетия отсутствия владыки. Императорский Голос — штука такая, опасная.Регис чуть поворачивает голову вправо. Детлафф стоит позади него, одетый в традиционные красно-черные цвета дома Каина. На его лице невозможно прочитать эмоции, их словно стёрли. Но Регис знает — мелтайрэ не привычно среди такой толчеи. Разиэлим запрещено было появляться в сердце Империи долгие тысячи лет.Дворцовый протокол суров и строг, нарушать его позволено только младшей знати и не особенно крупным родам вампиров да смертным, члены же Великих кланов и Императорского дома — обязаны соблюдать все формальности.Повод для столь бурного празднества — очередное бракосочетание. Изгнание клана Разиэля было окончено, они оплатили своими страданиями все грехи основателя своей линии крови. «Такой ли уж грех так любить Императора?», — вопрос, который Регис никогда не сможет задать вслух, потому что он не соответствует доктрине Императорского дома. Все носители крови Каина знают истину. Все носители крови Разиэля знают истину. И все обязаны молчать. Стабильность государства превыше всего.— Ты его знаешь? — говорить не разжимая губ, Регис научился как только начал откровенно скучать на светских мероприятиях. Было что-то отвратительно несправедливое в том, что пока в главной зале на полу кружатся пары, высшая знать стоит на балконе, как каменные изваяния, и смотрит на то, как радуется чернь. Честно говоря, он бы предпочел быть чернью.— Кого? — наконец-то переспрашивает Детлафф, точно также не разжимая губ. У него это получается ещё плохо, он не привык к тому, что жизнь высшей знати — ограничена.— Жениха, — улыбка едва-едва заметна в уголках губ Региса. — Я-то своего дядю знаю, — тут он немного лукавит. Верандиса из дома Каина, основателя линии крови Рейвенвотч, знали все. Он был одним из немногих, кто застал правление Каина, до того как Отец всех вампиров — исчез в потоках Времени. Вместе с Разиэлем. И был единственным, кто оказался против возложения вины на всех разиэлим. — Но с вашей стороны?..— Он вырос в ещё большей деревне, чем я, — Регис не видит, но чувствует как прислушивается к разговору стоящая чуть-чуть поодаль от них Орианна. И готов поспорить — в её глазах осуждение. Но два часа стоять и молчать — выше любых сил Региса. — Я родился и вырос в центральных землях Разиэля, можно сказать, что в столице. Феннориан — из отдалённой обители в горах.— Говорят, что он похож на Основателя.— Да, до того, как тот стал вампиром. Но… — Детлафф делает паузу. Ему действительно непривычно говорить так, — точно так же как и твой дядя похож на Отца — до того как тот стал вампиром.— Это да. Я видел портреты Каина до его обращения. Вся линия его крови унаследовала эти черты: темные волосы, выразительные глаза, самоуверенность и… пристрастие к разиэлим, — это и мягкий укор самому себе. Все они носят в себе эту страсть, это желание обладать разиэлим. Регису сложно судить о том какие были на самом деле отношения между Каином и Разиэлем, но просто так в поток Времени, за абы кем, даже за своим повелителем — не шагнешь.— И всё же, твой дядя поторопился.— Я согласен… — договорить Регис не успевает, музыка затихает, а двери в зал начинают открываться. Толпа младшей аристократии и смертных — расступается в разные стороны, когда сначала в помещение заходит императорская гвардия, а следом и пара… молодоженов, если так можно было сказать.На фоне Верандиса, уже давно вступившего в расцвет собственной физической и вампирской формы, Феннориан кажется хрупкой веточкой молодого дерева. По замку ходят слухи, что не смотря на завесу, что скрывает солнце, основателю линии крови Рейвенвотч удалось устроить сад с растениями для молодого супруга, который привык к ним (и к солнечному свету) из-за жизни в горах. «Мы меняемся. Когда-то вампиром можно было стать только если тебя обращал Каин, — думает Регис, глядя на черно-фиолетовые одежды «молодых». Волосы Феннориана довольно коротко обрезаны — не по столичной моде, и ему за это достанется, но исключительно за спиной. В лицо все будут любезны. Регис это знает. Они с Детлаффом прошли через это. — Потом, после эволюции, даром смогли наделять и дети Каина — так появились Великие кланы. Потом мы снова эволюционировали и теперь вампиры — рождаются», — иногда Регису интересовало, было ли всё это планом Императора или это не та вещь, которую Владыка мог бы просчитать?— Сколько твоему дяде?.. — Детлафф практически шепчет, всё также не разжимая губ.— Я… не знаю, но он видел Каина. Верандис — первый из рождённых. Больше пяти тысяч лет.— Он?..— Нет, не первенец от императорской матери Умы, от третьей или четвёртой.— От седьмой, — наконец-то вступает в диалог Орианна, — императорской матери — Этайн. Она была последней, кого взял Отец.— А говоришь, что не любишь нарушать протокол.— Вы так болтаете…— Признайся тебе тоже скучно стоять, — смех слышится в словах Региса. — Сколько Феннориану?— Меньше пятидесяти, — и Регис склонен разделить беспокойство Детлаффа. Разница действительно огромная, в такой спешке, а Верандис буквально вынудил семью Феннориана подчиниться требованию о браке, не было никакой нужды. Век вампиров долог и сотня, другая лет — это незначительное время ожидания.— Он похож на Разиэля, — Орианне не удаётся скрыть потрясение в голосе. — С возрастом станет практически его копией.— Как и дядя стал копией Каина.— Ну, почти… Нос у дяди от Этайн всё-таки, — Ори очень любит, когда последнее слово остаётся за ней.Блеклые сухоцветы украшают волосы юного разиэлим, которому очевидно непривычно носить многослойные, тяжёлые одежды. Регис это знает точно. Детлафф, спустя несколько лет после заключения брака, жаловался, что это была настоящая каторга. Их никто и никогда не заставлял носить церемониальные одежды, а также учить целиком и полностью дворцовый этикет.— У него есть кровные отпрыски?— Да, с десяток, если не больше. Поэтому Совет особенно не был против, когда он пожелал взять себе разиэлим.— У тебя нет ни одного, — замечает Детлафф, — и тебе разрешили.— Я — тысяча девятьсот какой-то там в очереди на престол Каина, — Регису никогда не было обидно говорить об этом так просто. — Дядя — десятый. Существенная разница, не так ли? Десятый в очереди наследования просит о таком или практически двухтысячный?..Толпа за спинами молодожёнов смыкается, как вода, которая отекает камни. Около лестницы, что ведёт на балкона, Феннориан путается в складках ткани, чуть запинается и практически падает. Практически — потому что, судя по лёгкому колебанию линий крови, Верандис его поддерживает кровавой магией. Но маленькому разиэлим это будут припоминать очень долго. Кто в лицо, а кто за спиной. И всё же, Регису не совсем понятно почему дядя так был настойчив. «Пятьдесят лет — это практически… подросток, юноша», — сила дяди начинает ощущаться всё более явственно. Она сгущает воздух, делает его практически осязаемым. Однако, довольно скоро, это вяжущее, удушающее чувство проходит, сменяясь ощущением морского бриза или горного простора. Регис не может внятно описать. Источник этого — не дядя, потому что самоконтроль Верандиса как всегда безупречен и это давление — это просто остаточный фон от его силы.«Ясно», — они чуть склоняют голову перед супружеской четой.«Вот почему», — мысль становится горькой.«Они в балансе», — Регис едва заметно улыбается.
----- CHAPTER BREAK -----
Над Столицей всегда — хмурые сумерки. Где-то над завесой, застилающей небо, всходит и заходит солнце. Но на поверхности всегда полу-мгла, которая становится непроглядной чернотой, когда наконец-то наступает ночь. На улицах тогда настолько темно, что даже свет факелов не особенно помогает. Но сейчас до ночи ещё очень далеко — только полдень. Верандис пытается разбирать документы, которые у него скопились за время праздничного отсутствия, но тщетно. Он не может сосредоточиться на том, что ему пишут и ещё больше он не может сосредоточиться на собственном ответе.— Бесполезно, — вампир с раздражением откидывает в сторону кисть, которой должен был писать ответ. Чернильные пятна разного размера моментально растекаются по бумаге. Чёрное раздражение поднимает свою голову, и ставни на окнах, как и тяжелые двери в кабинете, начинают скрипеть, словно их пытается вырвать какая-то неведомая чудовищная сила. Верандис знает, что это за сила. Его собственная. Он старается успокоиться, но всё вокруг раздражает, и вампир, не желая портить обстановку (заменить которую было не проблемой, но та, что была сейчас, — ему нравится), резко встаёт из-за стола и рассыпается в чёрное облако летучих мышей. Смена формы — поможет снять чудовищный накал силы, а также помешает хоть кому-то повредить. Быстрый, чарующий полёт, и вот он уже собирается около огромной оранжереи, зайти в которую — не может. Так и стоит в нескольких метрах от входа, наблюдая за тем, что происходит внутри.«Каждое поколение может эволюционировать один раз, — Верандис стоит в темноте, если сравнивать с тем насколько светло в оранжерее, — Я не боюсь воды и был рождён от союза двух вампиров». Ему одновременно хочется и не хочется подойти ближе и постучать в стекло, чтобы привлечь чужое внимание. В конце концов нежелание побеждает и вампир остаётся стоять в черноте.Феннориан был рожден в горном анклаве разиэлим. Не особенно знатном, не слишком сильном, но наследием его семьи стало отсутствие светобоязни. Завеса над горами — довольно тонкая, почти прозрачная, поэтому чтобы как-то выжить — им пришлось адаптироваться. Земли там скудные, бедные и с первого взгляда не отличить было, где стоит вампир, а где смертный — все одинаково грязные и в земле. Если вымрут, погибнут люди, следом за ними исчезнут и вампиры.Феннориану было пять лет, когда Верандис его увидел в первый раз. У него были измазанные землёй щёки, и разбитая коленка. Мальчик жался к материнской юбке, стараясь спрятаться за ней от знатного гостя, чья сила довлела над всем поселением, вынуждая колени подгибаться от ужаса и страха у каждого жителя. И не важно вампиром он был или смертным. «Однажды, ты поймёшь… — когда сказал ему Отец, — Не каждый разиэлим». По юности Верандис пытался ломать голову над этими словами, но вскоре выбросил их из головы. И лишь оказавшись в этом забытым всеми, кем только можно, месте понял о чём тогда говорил Отец. Его разиэлим. Его. Верандису стоило большого усилия над собой, чтобы удержать в себе бесконечное желание не то, что забрать мальчишку сразу же в Столицу, а убить всех вокруг, чтобы смотреть не смели, касаться не могли — даже если они его родственники и родители. «Ты узнаешь своё, всё твоё чёрное сердце будет стремиться к этому существу, желать забрать его себе, оставить, подчинить, сделать своим, сделать так, чтобы он не смел никуда смотреть, кроме как на тебя, даже если придётся выколоть разиэлим глаза», — только в тот момент Верандис понял всю горечь этих слов Отца. Поэтому после исчезновения Императора Каина, весь клан Разиэля был отправлен в изгнание, выслан за пределы Столицы, выброшен умирать на самые дальние рубежи Империи. Совет испугался, что наследники крови Каина — начнут сходить с ума. Им было сложно объяснить, что подобное касается не каждого носителя императорской крови.Феннориану было тридцать пять лет, когда сначала частично отменили изгнание для разиэлим. И состоялась первая свадьба, полная политического смысла, что должна была показать — кланы и Императорский дом едины, как и всегда. Детлафф был из титульной семьи Разиэля, а Регис — двухтысячный по счёту наследник Каина. Совет легко пошел на эту сделку. Никто не мог догадываться даже, что любви в этом политическом браке оказалось больше, чем политики или расчёта. Тогда они и встретились снова. На празднике. Феннориан в строгом и очень простом чёрном костюме — удивительно контрастно выделялся среди пёстрой толпы. Вся их небольшая делегация выделялась тогда. Мальчик смотрел на него всё также испуганно, но уже не пытался прятаться за кого-то из родственников, просто не поднимал взгляд выше верандисовых колен и отвечал односложно. Чернота внутри старшего вампира бесилась, требовала сломать мальчишку, подчинить Голосом, сделать всё, что угодно лишь бы получить своё. Вопрос был только в том — что останется после этого?Феннориану было сорок лет, когда его выставили на Соискание. Многие находили этот обычай устаревшим и даже немного варварским, но Совет полагал, что контроль в делах связей что родовых, что политических — должен быть. А потому Соискателей всегда было несколько. Их тщательно выбирали, посматривали родовые истории, внимательно следили за тем, чтобы не было излишней клановой вражды. И далее в переговоры вступали семьи. О том что Феннориана выставили — Верандис узнал случайно. Он в целом стремился как можно реже касаться темы мальчика — ярость жажды обладания перехлёстывала. Ему написала Валерика, на человеческий манер — супруга — одного давнего то ли политического оппонента Верандиса, то ли союзника — Харкона. Тот происходил из думахим, и Валерика вполне справедливо полагала, что скорее всего ничем хорошим подобное не кончится. Так Верандис оказался на Соискании Феннориана. Победа в нём ещё не означала, что брак будет действительно заключён, просто… шансы были больше. Выше. В конце концов, семья Феннориана могла отменить Соискание и начать его заново. Варварский обычай, но такой нужный. Соискание — это не только долгие разговоры, заговоры, убийства, подлоги, предательства, это ещё и подарки. Анонимные. По сути — подкуп. Феннориану приносили ткани, золото, кровь, шкуры редких животных, что угодно — всё это возвращалось обратно приславшим даже не тронутым. Взял он только истёртый кисет с семенами растений, что каким-то чудом сохранились с того времени, когда завесы в небе не было, а миром правили люди. Верандису этот кисет достался от Отца.Феннориану было сорок пять, когда Верандис — взял его. Против правил, проигнорировав запреты его семьи, чужие требования отменить результаты пятигодничного Соискания. Все ночи в Носготе тёмные, после того как появилась завеса. Но эта была самой чёрной. Даже тусклого, едва-едва обычно заметного диска луны, не было видно. Бледная кожа светилась в темноте, мальчишка дрожал, когда на нём вырезались кровавые руны — метка принадлежности. Его страх и отрезвлял, и одновременно загонял сильнее в чёрное марево желания окончательно сделать своим. Бледная кожа пахла подлунными лилиями и светилась в темноте. Мальчишка дрожал, комкал простыни, кровавые руны над сердцем заживали, становясь фиолетового цвета — цвет линии крови Рейвенвотч. Бесконечный акт жадного обладания. Утром был скандал. Скандал продолжался несколько месяцев. Текли реки крови. Валерика стала вдовой, но счастливой вдовой. Верандис бы и семью Феннориана перебил — слишком уж та упорствовала, но мальчишка сам вмешался. Ушёл добровольно, даже не обернувшись. Лишь на празднике тоскливо смотрел на мать, сестёр и братьев, не смея подойти ближе. Ведь сам же ушёл.— Как давно ты здесь? — теплая, нагретая искусственным светом ладонь ложится прямо ему на грудь, выдёргивая из мучительных воспоминаний и ощущения собственной чудовищности, которой так всегда боялся Совет, когда речь заходила о сложных связях наследников крови Каина и Разиэля. Феннориан всё также одевается в простые чёрные одежды. И довольно коротко, относительно столичной моды, стрижёт волосы. Под остывающей ладонью, медленно бьётся сердце, над которым на коже вырезаны кровавые руны. Они травянисто-зеленого цвета — Феннориан родом из побочной семьи Разиэля, поэтому они не могли быть красными.— Не знаю, — эти слова сами срываются с губ, но это честный ответ.— Семена с Соискания проросли. Я, правда, совершенно не знаю, что это за цветы выросли, но думаю, что где-то должны остаться записи, — многие осудили его за то, что он не стал ждать. Но Верандис не мог ждать. Да, для вампира сто лет — это недолго. Но… вычищать новых желающих? Топить в крови себе подобных землю снова? Да. Если речь заходит о Феннориане. Краем уха он слышал о том, что они очень сильно похожи на Отца и Разиэля — до их становления вампирами. Возможно. В имении Верандиса нет ни одного портрета Отца — в этом нет никакой необходимости. Это лицо невозможно забыть. Лик Императора навсегда отпечатывается в памяти, даже если ты его — сын. — Но… на первый взгляд они чем-то похожи на те, что я как-то видел на портрете в столичном городе разиэлим.— Вот как… — что-то тянуло в сердце, что-то отзывалось, какая-то часть памяти Каина, что все они так или иначе носили в себе. Она в них спала, дремала, но всегда могла поднять голову и дать о себе знать. Руки сами тянутся к мягкому овалу чужого лица. Верандис касается кожи осторожно, она ещё теплая, прямо горячая, как у смертного, но куда, куда нежнее, чем даже у самой разнеженной смертной. У Феннориана длинные и тёмные ресницы. Чуть полная нижняя губа, которую Верандис помнит искусанной до крови. Жажда обладания этим мальчишкой настолько велика, что иногда старшему вампиру кажется, что он его просто убьёт, но никогда не сможет отдать, не сможет им пожертвовать в политической игре. — Я рад это слышать.— Мэлтайрэ, — это простое слово — ранит, режет, колет — как ни одно оружие или магия никогда бы не смогут, — къонэрно, — это и вовсе почти что выбивает почву из-под ног. Сам себя бы Верандис не посмел бы так назвать. Себя он, той частью, которая считается существом разумным и довольно хладнокровным, клеймит: «йиртх». Улыбка Феннориана мягкая, в ней едва-едва видно клыки.«Тебя всегда будет вести жажда, которая будет затмевать всё вокруг. И всё же, — эти слова Отца стали понятны только сейчас, — однажды остановись, загони её глубже и посмотри. И ты поймёшь — это всегда взаимно. Не только ты находишь своё. Своё находит и тебя».Не все.Не всегда.Но так или иначе, Каин всегда будет стремиться к Разиэлю. Ровно также как и Разиэль — к Каину.
----- CHAPTER BREAK -----
Огонь медленно догорает в очаге. Гул людских голосов утих, лишь иногда слышатся разговоры особенно упорных и не сдающихся, твёрдо решивших сидеть до самого рассвета.— Середина лета, — Рагнар трётся носом за ухом Этельстана, потом решив, что этого мало — целует там же. От этого прикосновения по телу бывшего монаха пробегает ворох мурашек, и он рефлекторно поводит плечами — слишком приятно. Из одежды на них сейчас только летнее, не особенно тёплое, одеяло. Если, конечно, это можно назвать одеждой.— Да, — Этельстан перестаёт наблюдать за огнём, который всё одно прогорит — смотри на него, не смотри на него — и поворачивается к Рагнару. Так они оказываются практически нос к носу. Ложе узкое, в три поставленные рядом скамейки, но вряд ли им нужно больше.— О чём думаешь? — вопрос задан шепотом, но не потому что кто-то из них боится быть услышанным кем-то другим, а просто потому что больше не надо. Слова оседают дыханием на губах друг друга — к чему громкость?— О том, что скоро очаг прогорит, огонь потухнет…— Вряд ли, ты замёрзнешь, — слишком хорошо Этельстан знает этот взгляд. Слишком часто его видел до этого, слишком долго он его беспокоил во снах — в Уэссексе.— Это обещание? — вопрос задан с улыбкой, но внутри вопроса — подвох. И Этельстану интересно заметит ли его Рагнар. И если заметит, то как отреагирует.— Это обещание. Не вставай, — рука ложится на его бок, пальцы сжимаются на коже, но хватка не так, чтоб и сильная, пожелай, он вывернуться — вывернулся бы, — утром будет тепло.Огонь едва слышно трещит в очаге. В воздухе пахнет травами. Этот дом был построен для Этельстана, по-крайней мере, именно так самодовольно сказал Рагнар. Глаза его горели азартом, когда сообщалась эта весть, а на руках были свежие мозоли — сам строил. Мог, конечно, попросить, но решил — сам. Чем-то дом этот напоминал тот, что когда-то стоял на земле Сигурдссенов и был сожжен Харальдсоном. «Стоит восстановить?», — мысль ленивая, отвлечённая, вязкая — не до этого. Чужие пальцы прокладывают путь по коже: где поглаживанием, где растиранием, а где и вовсе отметился щипок.Они не могут провести ночь вместе. Этельстан обычно и не просит, в конце концов, какими бы не были отношения между конунгом и его дроттнинг — они всё ещё были семьёй, мужем и женой, отцом и матерью. И всё же… хотелось.— Если бы…— … я бы встал, — они часто так говорят друг с другом. Один начинает, но второму уже и не нужно продолжение фразы — вопрос понятен, можно отвечать. Иногда они даже не говорят — просто по взгляду им всё понятно, — нужно было бы по новой…— Понимаю, наветренная сторона…Треск огня почти уже не слышен, а сам он не даёт уже никакого света, только жалкие отблески, которые ложатся масляными пятнами на кожу. «Возможно, — думает Этельстан, — на утро я решу, что это наглость». Но все эти измышления отходят в сторону, становятся не существенными. Одно дело — ночь рядом — где-то там, и совершенно другое — в доме. Общем. Хоть как-то общем. Рагнар — построил. Этельстан — живёт.— Ты слишком много думаешь, — шепот Рагнара обжигает ухо — не хуже огня. — Не думай. Мидсоммар — не для этого.— А для чего?— Я напомню, если ты забыл, — началом всегда служит поцелуй: мягкий, бережный, — словно Рагнар касается не живого человека губами, а чего-то эфемерного. Только тронь и сразу развалится. Этельстан ценит эту нежность, потому что дальше страстная натура (и это касается их обоих) возьмёт вверх и никто из них не останется без явственных следов страсти. Возможно, даже слишком заметных окружающим, но…— Запрещаю, — огонь уже почти угас, лишь тлеющий пепел чуть-чуть окрашивает темноту алым, а касания становятся настойчивей, — думать о лишнем.— Даже так…— Даже так…Алая кромка пепла сереет, выцветает, сливается с темнотой, которая дышит влажной страстью.Утром они проснутся вместе, а бог — никогда не найдёт этот дом.
----- CHAPTER BREAK -----
Деревья уже оделись в алый и жёлтый багрянец, когда Рагнар наконец-то вернулся в Уинчестер. Отряд с которым он был отправлен на зачистку — изрядно поредел, но всё же вернулось куда больше, чем полегло в бою.«Кривая улыбка Локи?», — стражники смотрели на него с подозрением, но ему всё так же было смешно наблюдать за ними. Ему, с двенадцати лет ходившему в набеги с отцом и дядьями, все они были, что дети малые.Замок Уинчестера к вечеру всегда был безлюден. Факелы на стенах чадили, от плаща несло болотной тиной, грязью, потом и кровью. Рагнару больше всего хотелось помыться, снять себя эту вонь, но сначала — ему стоило отчитаться.Из каждой тени, что оставлял свет факела, на него скалилось его собственное прошлое. В Уинчестер он попал — рабом. Их хирд перебили, он оказался единственным выжившим. Осознание этого долгие годы отдавалось горечью. Никто не узнал как погибли его братья по оружию, никто не дал их телам, чтобы они не стали драуграми, достойного погребения. Позже, их попытались найти, но мясо обглодали дикие звери, а кости растащили птицы и ведьмы.— Приказ выполнен, король, — дверь в малый зал скрипела, как и всегда, а само помещение освещал лишь камин, который сейчас немного отдавал дым в помещение. Рагнару стоило бы настоять, чтобы прочистили трубу, он-то знал, как можно угореть в задымленном помещении — такое порой случалось в банях.— Вот как… — Чёрная тень отделилась от каминного угла. И только сейчас Рагнар увидел, что корона лежала на столе, тускло блестя одним боком. Голос у тени был уставший, хриплый надтреснутый.Рагнар не боялся никогда темноты, моря или грозы, всегда смело шёл вперёд. И сейчас шагнул — не раздумывая.— Что-то не так?..— Это были даны?..— Да, немного норвежцев и финнов, но в основном даны.— Там был кто-то знакомый тебе? Может быть… родственник? Ты говорил, что у тебя есть брат, — Рагнар моргнул несколько раз. Ему нужно было привыкнуть к темноте помещения.— Нет, король, — на стол лёг кинжал, довольно искусной работы. — Это я снял с тела предводителя этого отряда.— О… — темнота скрывала черты королевского лица, но Рагнару не нужен был свет, чтобы видеть это лицо также ясно, как и при свете дня. Они столько времени проводили вместе.Странно было то, что молодой король Уэссекса — Этельстан, так проникся пленным даном. Они говорили о многом, пускай по началу это было довольно и сложно. Англосаксонский был чем-то похож на рагнаров язык, и всё же — отличался от него в деталях и нюансах. По началу их разговоры были простыми. О природе. Жизни. Детях. Жёнах. По мере того как каждый из них овладевал языком другого — разговоры становились серьёзней, темы глубже. Этельстан рассказывал о христианстве и старых богах, Рагнар делился сагами о славных деяниях предков.Никто не ожидал, даже сам Рагнар, что однажды настанет день, когда его освободят от рабского быта и предложат пойти в услужение на жалование. И чего он не ожидал от самого себя — это согласия.Шептались.Королевская чета была давно в браке, но детей всё не было. Отчасти, Рагнар знал причину — спальню своей супруги король практически не посещал. На открытый вопрос, заданный из любопытства, Этельстан лишь неопределенно пожал плечами и опустил взгляд. Тёмные густые ресницы — дрожали, а под бледными пятнами веснушек на щеках был едва-едва заметен румянец. Уэссекский король был красив. Тёмные, непослушные кудри, и глаза цвета весеннего неба.— Франкская работа, — длинные пальцы коснулись рукояти. Этельстан не боялся битвы, но никогда не искал её намеренно. Больше всего его заботила собственная земля, и только потом волновало всё остальное. — Что ж, отрадно, что не только мы страдаем…— Разве твой бог не осуждает злорадство? — Рагнар любил задавать такие вопросы, почти всегда ответы на них приводили к интересному разговору.— Он много чего осуждает, — не получилось. В воздухе помимо дыма, витало ещё что-то… тяжёлое, непонятное давящее. — Я обещал тебе награду за это… Что же… Всё, что пожелаешь, Рагнар, сын Сигурда, будет тебе дано. Всё, что пожелаешь, — последняя фраза завершилась вздохом, настолько тяжелым, что даже стало страшно.— Даже так, — они молчали в темноте. Король отвернулся, тусклый свет камина, лишь очерчивал его фигуру.Этельстан всегда смотрел. Но стоило попытаться поймать взгляд — ускользал. Уходил. Отворачивался. Держал рядом, и всё же был далёк. И всё же — смотрел.— Дай мне то, что я хочу, — Рагнар сократил расстояние между ними — за два широких шага. Встал буквально за спиной, настолько близко, что ещё чуть-чуть и можно было бы ткнуться носом за ухом, ощущая аромат благовоний и масел.— И чего ты… хочешь? — голос короля всё звучал сухо, надтреснуто. А вопрос и вовсе завершился, нервным облизыванием губ.— Да, чтоб тебя… — дан прижался губами к нежной кожи за ухом, перехватывая короля через грудь, не позволяя никуда отойти, исчезнуть. Если он сейчас не прав, то его ждало справедливое наказание, но если…Стон был глухим, а чужое тело в руках само прогнулось, позволяя, провести сухими от дороги губами, вниз, по шее, ощутить сбившийся пульс, в полной мере ощутить запах лаванды, что всегда исходил от короля, такой горький, такой травяной, такой сладкий на самом корне языка.— Я…— Молчи, король, — Рагнар чуть сильнее оттянул ворот королевского платья, позволяя себе носом задеть ключицы. — Купальня, король. Вряд ли, тебе понравится… близость болотной кочки, которой я являюсь. Но я хочу свою награду — сегодня.— Я… — у Этельстана красивые губы: тонкая верхняя и полная нижняя. Верхняя всегда насмешлива, а нижняя так и манила всегда — возможностью укуса. Рагнар не посмел себе в этом отказать.— Купальня.
* * *
На королевском теле хватало шрамов. Рагнар обводил их пальцами, читая эти истории, которые ему никогда не рассказывали. Повести об удачах и провалах.— Ты…— Что — я?..— Это так просто для?..— Нет. Но я хочу, — необходимость сообщать очевидное, особенно в кристально чистой воде купальни — смешила. Но Рагнар бы соврал сам себе и своим богам, если бы сказал, что никогда до этого не хотел короля.Дан был в Уэссексе уже больше десятка лет. Он не был слепым, он видел отстранённость Этельстана от супруги. И знал, как тот на него смотрел. Этот взгляд необязательно было видеть — хватало и его ощущения. — И что не менее важно, ты — тоже.Взгляд короля снова был направлен чуть в сторону, тёмные ресницы дрожали, но когда гол, как в день своего прихода в этот мир, желания не скроешь.— Я…— Не то время, чтобы думать слишком много.
* * *
Спальня короля — холодна везде, кроме кровати. Льняные простыни согрелись от тепла тел, а тёплые одеяла были откинуты в стороны. У короля стройные бёдра с крепкими мышцами, выпирающая косточка на щиколотке. От холёной холодности, которой был известен уэссекский правитель — ничего и не осталось. Румянец с его щек давно сполз на шею и плечи, а губы влажно блестели в темноте.На родине Рагнара — так иногда поступали с трэллами, если они были слишком красивы (и не то, чтобы он сам так не поступал с ними). И ему хотелось так поступить с Этельстаном, сделать его — своим. Пусть даже в рамках местных законов — это ничего не значило. С верой было сложнее, но дан верил и знал — они бы не зашли так далеко, если бы королю было бы не плевать на своего христианского бога.Тихий. Замкнутый. Спокойный. Таким Этельстан не был. Страсть его оживила, словно в него вдохнули жизнь, словно всё происходящее было актом живого творения. Наверное, так и было. Король пах лавандой, немного миррой и — полевым разноцветьем.— Господи…— Как там… Не поминай всуе…— Рагнар…— А вот это…ересь… богохульство, да?— Раг…нар, — на лице короля смесь сладкого страдания и горькой страсти. Его неуступчивое и жесткое тело поддавалось, раскрывалось, соглашалось на близость.Сбитое дыхание.
* * *
Кинжал франкской работы лежал на столе.
----- CHAPTER BREAK -----
Аэ чувствует себя пустым, словно он останки Скара, огромного императорского краба, которого победили первые эшлендерские эшханы. Внутри него — ничего нет. Хотя, наверное, неправильно так говорить. Его внутренние органы — при нём. Сердце бьётся, лёгкие дышат, если его ранить, то кровь идёт, но за всем этим стоит сияющие ледяной голубизной огней Хладной Гавани — ничего.Он ничего не чувствует. Хотя и так говорить тоже не совсем верно. Аэ ещё, например, ощущает отголоски ужаса или страха, но они настолько эфемерные, по сравнению с тем, что гнало его по Плану Молаг Бала, что, наверное, нынешние ощущения — просто ничего не значат.Радость? Счастье? Милосердие? Аэ не чувствует этого и подаёт котенку, который тянет к нему перепачканные грязью лапки, монетку, скорее машинально, чем осознанно. Потому что — должен. Потому что помнит, что его ждала бы такая же участь, если бы не Нелой Валторис. И знает, что это плохая жизнь. Знает, но не чувствует. Аэ чувствует примерно ничего.Рифтен шумит. Середина дня в разгаре. На рыночной площади идёт активный торг. Кого-то этот шум раздражает, кого-то успокаивает, кто-то ищет чей бы кошелек срезать в толчее людской, только Аэ — всё равно. Он практически не запоминает лица. Смотрит в них — и никогда не узнает в лицо. Хладная Гавань прошлась по нему катком. И не только Гавань.Аэ чувствует себя пустой раковиной, обитатель которой давным-давно помер и стал перегноем в земле. Только раковина мало того, что пустая, так она ещё и дырявая. Сколько в неё не вливай, как её не наполняй, а всё одно — утечёт, вытечет, исчезнет.Ему бы хотелось чувствовать себя лишним в Четвёртой Эре, да только и этого он не способен ощутить. Всё у него отняли, тогда во Вторую Эру. «Ёбанная Эпоха Междуцарствия», - мелькает мысль. Аэ чуть косит взглядом — котёнок вертится рядом, заглядывает в глаза и цепляется лапкой за штанину.- То есть ты детей решил начать воровать? - у этого норда раскатистый и очень насмешливый голос. Аэ знает его так хорошо — что должно было бы стать противно, да только и этого он не может. Котёнок дёргает его за штанину, прячась от незнакомства. - Вот вещи не можешь, а детей запросто, да?- Он сам ко мне прилип, - в голосе Аэ нет ни возмущения, ни отчаянья, сколько бы он не силился это из себя выдавить. Ровный, монотонный голос, лишенный всякой окраски.- Да, - тянет Бриньольф, подходя ближе, - дети — это ж как репей или там, что там у вас в Вварденфелле было? Сами липнут к штанам. Где ребёнка спёр, чудище заморское?- Где спёр — там уже нету, - это расхожий ответ в Гильдии. Шутка, чтобы посмеяться. Аэ её всегда вставляет и к месту, и не к месту. Он чувствует когда надо. Ему не бывает смешно. Точнее, не так, бывает, но не так… Не совсем…- Да уж… - Бриньольф чуть наклоняется к котёнку, трепет того между погрызенный ушей. - Злокрысы покусали? Или злобный данмер успел?- Злокрысы, - ответ дан практически шепотом, а маленькие коготки — прокалывают штанину. У котят они очень острые. И тонкие. Как иголки. Забавно, что боль — Аэ чувствует. Физическую.- Ну, ничего… Полегче станет. Как звать?- Рыжий… - Бриньольф хмурится, а потом хмыкает. Если приглядеться, то котёное и, правда, рыжий.- Так вы по цвету объединились, что ли?Болтовня норда и котёнка не раздражает Аэ. Он же ничего не чувствует. Всё это у него украла блядская Хладная Гавань, чтоб Молаг Бала Вивек сношал во все дырки последнюю тысячу лет.- Рыбку будешь?- Нет, - равнодушно отвечает Аэ.- Так я и не у тебя спрашиваю, если что, - смеётся Бриньольф, на этот раз почёсывая котёнка за ухом. Попробуй взрослого каджита — почеши за ухом. Он тебе эти руки вырвет из самых плеч и потом вставит в такие места, где рук не должно быть. Но котята… Котята они всяко поласковей. - Я знаю, что ты любишь жрать дрянь всякую, эту вашу данмерскую. Скрибовое желе… Жареные пауки на шпажках или это… блядь, мозги, - отвращение у норда и котёнка — одинаковое. Только у одного на лице, а у другого на мордочке. - Этой гадости тут нет, поэтому тебе — ничего с ничем твоё любимое, а нам — рыбку. Да?В Гильдию Воров, на самом деле, набирают с малолетства. Дети быстрее учатся, меньше спорят насчет сомнительного воровского кодекса, и как правило не склонны устраивать заговоры. Силой никого не тащат, конечно, но вербуют очень активно. Гильдия — это хоть еда, спальное место и какая-то защита.Рифтен — огромный портовый город, а не захудалая рыбацкая деревенька Второй Эры, каким его помнит Аэ. Кораблей — много. Хонрик — большое озеро, на его берегах полно поселений и ферм. Да и из него идёт крупнейшая река Трева, которая протекает через весь Рифт, а там впадает в озеро Гейр. Это хороший и длинный торговый путь.- Мне же полагается ничего с ничем… - шелестит Аэ, глядя на три тушки подкопченного лосося, что приносит Бриньольф.- И ты будешь жалобно на нас смотреть, пока мы едим? Ей-богу, собаки уличные имеют менее побитый вид, чем ты, когда смотришь, как кто-то ест, - данмеру нечего на это ответить, поэтому он просто присоединяется к чужой трапезе. Странно, всё ещё странно есть и чувствовать вкусы, но при этом… ощущать ничего от трапезы. В Фаргрейве его это мало волновало, но оказавшись вновь в смертном мире…Котёнок пригревается и засыпает у Бриньольфа под боком, под полуденным солнцем хорошо видны рыжие шерстинки на погрызенном злокрысе ухе.- Молаг Бал же… ну… вампиров сделал, не? - Бриньольф очевидно чувствует себя неуверенно, когда задает этот вопрос. Он больше по простым и земным вещам: украсть, устроить подлог, обмануть, затрахать до полусмерти, - а высокие и сложные материи это совсем не про него.- Да, - отвечает Аэ, разбирая пальцами свою рыбу. Он не особенный любитель речных и морских гадов.- И тебя тоже он сделал, да?- Да.- То есть если вас объединить...то получится что-то!- Да, бездушный-вампир и тогда весь Нирн содрогнется и утонет в крови, - отвечает данмер.- Да, бля, рыжий, я не про это. Они могут тебе помочь.- …- Зануда знает вампиров, которые тебе могут помочь. И даже крови, наверное, не попросят.- …- Молчи, молчи, всё нормально. Нам надо в Хай-Рок. Может они помогут… ну… попроще как-то сделать поиски...этих, каких там…- Небесных осколков, - Аэ замирает, поднимая взгляд на Бриньольфа. Солнце и его красит в рыжий цвет.- Может, конечно, всё мы тебе и не вернём, но… тебе должно стать получше, ну.- Просто скажи, что не в состоянии столько трахаться.В ответ Бриньольф только смеётся, настолько громко, что котёнок сонно подскакивает на месте, заспанно оглядываясь, поводя погрызенными ушками.- Детка, я-то в состоянии, но это ты потом недвижимость пару дней, а не я.Аэ молчит, опуская взгляд обратно в рыбу. Что-то осталось внутри его пустой оболочки, брошенной раковины. Что-то… тёплое, что ещё не утекло до самого конца.