Work Text
А ежели вовсе не судьба нам свидеться, Катерина Матвеевна, то знайте, что был я и есть до последнего вздоха преданный единственно Вам одной.
Из письма красноармейца Сухова “Белое солнце пустыни”
— Как он?— Твою ж налево! Бля, просил — не подкрадывайся!— Как он?!— Да че ему? Кость цепануло малеха. Месяц — заскачет.Едва слышный судорожный выдох.— Как все случилось?— Никак. Отдуплись, еба-на.В темноте слепой кишки коридора послышался тихий медленный шорох, будто кто-то, или что-то, съехало по стенке.— Скажи ты ему уже, — в голосе, произнесшим эти слова, досада мешалась с сочувствием. — Он того… с пониманием. Охуеет децл, но тебя это… попустит. Может, — в последнем слове прозвучало сомнение. — Зато хоть паясничать не надо будет.Вновь шорох, на сей раз быстрый.— Не могу.— Че дрейфишь, в душе не ебу. Как в драке — так всадник Армагеддона, бля…— Апокалипсиса.— Да хоть Арканзаса! А варежку раскрыть ссышь.— Не могу.— Бля-я-я… Напиши, хули.— Написать… Что?— Я ебу? Что пишут обычно? Ты ебабельный, я бы вдул. Или дал. Только этак… покрасивше. С завитушками.— С ним так нельзя.— Нашел принцессу!— Нельзя, да и не то я… но… — растерянность в интонациях внезапно сменилась решимостью: — Я напишу. Иначе. Ты передашь.— Подпись шлепнешь или мне на словах пояснить от кого? — уточнили не без ехидства.— По почте. Она еще существует?— Не впутывай меня в это дерьмо! Электронку юзай. Адрес подгоню.— Нет. Неправильно так.— И не просите, и не целуйте!— Пожалуйста! Разве это так сложно? Ты ведь сам посоветовал.Отчаянная мольба, прозвучавшая в голосе, не оставила собеседника равнодушным.— Я об этом пиздец пожалею… — проворчал он.***
Здравствуй.
Письма нынче пишут? Не налоговые и не рекламные. Я вот пишу. Пойми, я никогда не посмею заговорить с тобой не по делу. Никогда не решусь прикоснуться к тебе, если это не обусловлено необходимостью. Я даже не рискую лишний раз посмотреть на тебя. Но писать ведь мне можно? В крайнем случае ты просто не станешь читать и выкинешь это письмо, только и всего. А мне станет немного легче от того, что я высказался. Пусть хотя бы так.
Помню, как впервые увидел тебя. Вспоминаю всякий раз, когда вижу тебя вновь. Отряд тогда сбился вокруг костра, над нами раскинулось созвездие Ориона. Его пояс уходил косым росчерком ввысь в небеса над твоей головой, словно указуя. Я отвел взгляд от звезд, и в этот миг отблеск огня выхватил твое лицо. Ты смеялся чему-то, а глаза в свете пламени казались совсем золотыми. И я забыл, как дышать, только все смотрел и смотрел… Теперь я знаю, что глаза у тебя могут быть разными. Почти черными, когда ты тревожишься или злишься. Болотно-зелеными, когда устал или ранен. Карими, когда спокоен или в раздумьях. Но когда тебе хорошо, когда ты весел или счастлив — в них сверкает чистое золото.
Жаль, что мне редко выпадает случай увидеть их такими. Иногда я думаю — не сердись, пожалуйста, — какие они, когда ты смотришь на любимого человека. Когда ты близок с ним. Увы, мне никогда не узнать этого.
Прости, если позволил себе лишнее.
***Дважды постучав в дверь с табличкой “Лейтенант Брок Лоренцо Рамлоу” и не дождавшись ответа, Джек Роллинз взялся за ручку, рискнув войти без приглашения. Он был почти уверен, что застанет своего друга на месте, потому что заставить его провести лишний день в тишине и покое можно было, разве что связав.— Брок, — позвал он.Кто бы сомневался. Еще неделю обязанный не казать с больничного нос, командир Страйка, с правой рукой, покоящейся в перевязи, сидел за столом, вчитываясь в какой-то листок бумаги. Услышав голос зама, он оторвался от своего занятия, и Роллинз пожалел о запрете на базе мобильных телефонов — такого выражения офигения он не видел на лице друга уже очень и очень давно. Маловажный вопрос, с которым он пришел, тут же вылетел из головы.— Ты че такой вздрюченный?Брок запустил пятерню в не по-уставному длинный чуб, затем несколько нервно оттянул ворот футболки и протянул Джеку листок.— Глянь, какая хуйня утром по почте пришла, — растерянно сказал он.Сгорая от любопытства, Роллинз вчитался в четкие, каллиграфические строчки.— Ну, это… романтичненько, — дважды перечитав письмо, пробасил он, почесав нос.— Романтичненько? — растерянность в тоне Брока стремительно сменилась возмущением. — Хотел бы я знать этого романтика!— А че такова? — удивился Джек.— “Че такова”?! У меня в отряде озабоченный, который думает не о деле, а о том, какие у меня глаза, когда я трахаюсь! Слабое звено, которое подвести может в любой момент!— Глаза у тебя рили потемнели, — слегка озадаченно заметил Джек. — Не кипишуй раньше времени, — поспешил продолжить он примирительно, предупреждая гневную отповедь. — Может, из дублирующего состава кто. Или вообще из другого отряда.Брок зло фыркнул и бросил взгляд в зеркальную дверь шкафа.— Я разбе… — начал он, но тут практически без стука с выпученными зенками ввалился Лайвер, связист.— Командир, ты на базе, вот свезло! — затараторил он. — Там Солдат одного из опарышей опиздюлил. Шухер до небес, капрала Роллинза сыскать не могут…— Да еб же ж твою!.. — выругался Брок, забирая у Джека письмо и пряча его в стол.— Насмерть? — поинтересовался он, стремительным шагом покидая кабинет.— Нет вроде, только сотряс и челюсть в труху.Вокруг обнаженного по пояс Зимнего Солдата, напряженно сидящего в своем кресле, сгрудилась ощерившаяся автоматами охрана. В углу стайкой перепуганных мышей сбились высоколобые. Пострадавшего уже успели вынести, но атмосфера в помещении аж искрила от страха и злобы.— Стволы опустить, — властно приказал Брок. — Что произошло?— Мы хотели ему ЭКГ снять, а он ударил младшего лаборанта Бейли. Ни с того ни с сего! — возмущенно воскликнул главный техник.— Ни с того ни с сего прыщ у тебя на роже, — процедил не любивший последователей доктора Менгеле Брок. — Солдат, отчет об инциденте.Зимний молчал, глядя перед собой мертвым взглядом.— Солдат! — слегка повысил тон Брок.— Он трогал меня, — соизволив-таки открыть рот, равнодушно проинформировал Зимний.— А как бы иначе он к тебе электроды прикрепил, дегенерат?! — еще более возмущенно спросил главтехник. — Дистанционно или мысле… — и тут был грубо прерван Броком.— Спермоприемник схлопни! Всем очистить помещение. Джек — проконтролируй снаружи, чтобы никто не входил.— Он причинил тебе боль? — мягко спросил Брок, оставшись с Зимним наедине.— Нет, — все так же равнодушно отозвался тот.— Тогда почему ты его ударил?Солдат молчал с таким видом, словно никакого Брока рядом и не было. Рамлоу вздохнул.— Если ты не объяснишь внятно мне, то халаты обнулят тебя по причине вспышки немотивированной агрессии неясной этиологии. И я ничего не смогу с этим сделать, — терпеливо сказал он. — Ты хочешь этого?— Нет, — все-таки ответил Солдат с выражением “мне похуй”.— Тогда объясни. Не можешь или затрудняешься — покажи. Если неудобно на себе — можешь на мне.Зимний помедлил, но затем все же вальяжно развернулся к Броку и, глядя в стену за его спиной, протянул правую руку. Шею ожгло касание горячей ладони, длинные, сильные пальцы небрежно пробежались по груди, нежно тронули сосок, приласкали сквозь ткань футболки ореолу и стремительно скользнули ниже по ребрам и животу, исчезнув лишь опасно приблизившись к паху.Брок выдохнул сквозь сжатые зубы. Все ясно. Сколько ни тверди, что Солдат ненавидит чужие касания, с трудом перенося лишь необходимые, время от времени находился идиот, слушающий не ушами, а членом.— Понял тебя, — кивнул он. — Я сообщу куратору Пирсу. Младший лаборант Бейли будет отстранен от работы с тобой.“С опечатыванием башки свинцовой пломбой”, — додумал он про себя. Пирс, каким бы мудаком ни был, к своему лучшему оружию относился крайне внимательно и не терпел, когда его пытались использовать не по назначению.— Одевайся, — закрыл Рамлоу тему. — Пойдешь к себе. До обеда тебя никто беспокоить не будет, после — распорядок по расписанию.Уже на подходе к своей комнатенке Солдат внезапно нарушил молчание:— У командира Альфа Страйк нарушена функциональность. Через тринадцать дней миссия. Применение групп Бета и Дельта не оптимально. Капрал Роллинз в роли командира Альфы снизит вероятность максимальной эффективности на девятнадцать процентов.— Через неделю повязку снимут. Через две я восстановлюсь достаточно, чтобы хвост тебе на миссии подносить.Солдат лишь небрежно кивнул, давая понять, что принял информацию во внимание. Брок с досадой куснул нижнюю губу. Командиры и бойцы были для Зимнего всего лишь подручным материалом, все усилия которых он принимал как должное. Иначе и быть не могло — с его особенностями восприятия мира и уровнем профессионализма, недостижимого для обычных людей. Но порой вот это его потреблядство Брока начинало подбешивать. Сам он старался относиться к Зимнему по-человечески, жалея его. Хотя тому, казалось, это было и не нужно вовсе.Рамлоу внутренне перекосило. Через полтора часа ему надо будет вытягиваться во фрунт перед другим сверхом. Который топорно делал вид, что ему не положить на окружающих.Актив был честнее.***
Здравствуй.
Знаю, что ты не выбросил мое письмо. Разгневался, но не выбросил. Что дает мне ничтожную тень призрака надежды. Не сердись, умоляю тебя! Ты не представляешь, насколько горько осознавать, что ты на меня злишься. Пусть даже не зная, кто я. Понимаю, действия мои далеки от профессиональных. Однако le coeur a toujours ses raisons [1]у сердца свои законы (франц.). Это всего лишь письма, разве они могут кому-то навредить? Даю слово, что никогда не пойду дальше этого. Что не стану смущать твой покой чаще необходимого. Только когда совсем уж будет невмоготу. Мне жизненно важно иметь хотя бы иллюзию надежды на то, что ты узнаешь о моих чувствах. Что прикосновение твоих рук к моему письму, твой взгляд на него хоть на миг объединят нас.
Неужели ты никогда не испытывал ничего подобного? Неужели у тебя не заходилось сердце при одной мысли о другом человеке? Не исчезал мир вокруг при виде него? Не сжимало горло от мимолетного касания? Не верю! Зной средиземноморского солнца, искрящийся в твоей крови, не оставляет шанса холодности и равнодушию.
Если опасаешься, что ураган внутри повлияет на эффективность меня как боевой единицы — будь покоен. Не тревожься впустую. Клянусь всем, что мне единственно дорого, твоей жизнью — от этой бури не повеет ни малейшим ветерком. Я профессионал. Разве иные тебя окружают? Не замечал, чтобы ты прежде хоть раз усомнился во мне.
***— Джек, зайди! — высунулся из каморки, прилегающей к тренировочному залу ЩИТа, Рамлоу.— Ну? — поинтересовался Роллинз, плотно притворив за собой дверь.— Ты ни с кем не пиздел о том письме? — хмуро спросил друг.— Како… А! Не. А че?Вместо ответа Брок пихнул ему в руки лист бумаги.— Е-е-е-ба-на… — емко резюмировал Джек, пробежавшись глазами по тексту.— Откуда он мог узнать? — напряженно спросил Брок, пристально глядя на зама.Тот пожал плечами.— Лайвер насвистел? — предположил он. — Вспомни — вломился к тебе как подорванный.— Все, что мог видеть Лайвер, это само письмо, — все так же напряженно возразил Брок. — Но не мою на него реакцию.— Это если уши под дверью не грел, — резонно отозвался Джек. — И не забывай, — он показал знак “я слежу за тобой”, затем легонько постучал себя по уху и обвел помещение широким жестом.— Ч-ч-черт! — Брок с силой потер лицо ладонями и присел на край полуразобранного стола для пинг-понга, сдвинув с него какой-то спортивный хлам. — Надо выяснить, чья смена в тот день была…— И заодно с кем эта смена корешится, — подхватил Джек. — Тех, кто имеет возможность записи просматривать, не забудь. Наехать сразу на всех франкоговорящих не хочешь?— Блядь. Блядь, ты прав, — досадливо выдохнул Брок.Его зам, всю жизнь тщательно лелеявший образ недалекого, даже туповатого вояки с кругозором анекдотичного реднека и словарным запасом в пару десятков слов, в основном матерных, был человеком проницательным и далеко не глупым. Те же, кто наивно судил по транслируемой Роллинзом картинке, как-то не брали в расчет, что бессменный заместитель командира стратегического резерва ЩИТа (и ГИДРы) дураком не мог быть по определению. Так, при обязательном владении агентами минимум тремя языками, помимо родного: двумя европейскими и одним ближневосточным, он знал пять и имел пару высших образований.Вот и сейчас он напомнил другу простую истину — люди далеко не всегда шпионят, исходя из своих собственных интересов.— Найду ушлепка — все пальцы ему переломаю! — Рамлоу в сердцах саданул кулаком по столу.Джек еще раз просмотрел письмо, тоже садясь на стол, протестующе скрипнувший против второго, куда более увесистого амбала.— А с хуя ли ты вообще решил, что это парень? — задал он вполне логичный вопрос.— Думаешь, баба шифруется, прикрываясь мужским местоимением? — моментально уловил его мысль Брок.— Как вариант. И вообще — хули ты гонишь только на Страйк? На миссии с тобой ходит не только он.Брок поднял на него расширившиеся глаза:— Вдова? Ты ее имеешь в виду?— Не ее стиль, но она шпионка и переобувается в полете. А еще Роджерс и Хоукай.— Совсем охуел? — возмутился Рамлоу. — Хоукай женат, а Роджерс такой реликт, что вряд ли знает, что с мужиками может быть что-то, кроме дружбы.— Удобней всего выебать того, кто спрятал голову в песок, — хмыкнул Джек. — Поза как раз подходящая. Этот, — он взмахнул листком, — может, потому и шифруется. Что или окольцован, или реликт.Брок отобрал у него листок, подтянул к себе планшет и открыл скан какого-то документа за подписью Капитана Америки, пытаясь сличить его резолюцию с почерком в письме. Джек, тщательно скрывая ухмылку, прокомментировал:— Наш звездно-полосатый в сопливых годах маклерством [2]Маклер — на блатном жаргоне человек, подделывающий справки, чеки, редко — деньги баловался, шалунишка. Не забыл?— Джек, блядь! Вот вообще не помогаешь! — Брок отпихнул планшет.— Хорошо, помогу. Мыслю так: писать письма, еще и от руки, как раз в духе Кэпа. В его эпоху это была норма, он слегка старомоден. И все эти выебоны, — Джек пощелкал пальцами, — речевые обороты, во! “Разгневался”, “смущать твой покой”, “не тревожься впустую”, — зачитал он. — Ну кто так ща пиздит? Тем более в наших кругах? С другого бока — слишком много очевидных маркеров.— Значит, или Кэп, — медленно подытожил Брок, — или кто-то, под него косящий. Но тогда...— …это может быть подстава, — закончил за него фразу Джек.Они переглянулись, понимая друг друга без слов. Командир группы огневой поддержки Капитана, в любой момент ожидающий от этого самого Капитана взбрыка, спровоцированного чувствами, перестает быть надежным прикрытием. Он мог бы попросить отстранить его от работы с Роджерсом, но Брок был лучшим и прекрасно об этом знал. Оба варианта: остаться и подозревать Кэпа или уйти, означали одно — оголить ему спину. Возможно, именно этого неизвестный и добивался.— Роджерса я не оставлю, — категорично заявил Брок. — По крайней мере, пока не выясню все до конца.— А нахуй? — задал мудрый вопрос Роллинз. — Если это провокация — не добившись своего, мудло отлезет и скумекает что другое. Один хуй нарвется рано или поздно. Если Роджерс — то он и впрямь пиздато умеет держать себя в руках и тебе не стоит сушить мозг. Супер ведь не только про охуенную физику и реакцию. Нервы у них тоже из титана, вспомни, — он выразительно покосился на свою левую руку, помня о вездесущей прослушке. — Если кто третий — видать, тоже профи, раз до сих пор не спалился. Или слишком редко работает с тобой. Сорвется — дать пинка ему под зад всегда успеется.— В нашем деле срывы ебать дорого встать могут, — вполголоса заметил Брок.Джек развел руками. Рамлоу еще некоторое время пристально смотрел на него, а затем соскочил со стола.— Профильтруем ситуацию через выжидание.***
Здравствуй.
Знаешь, раньше я не любил зиму. Ненавижу холод. Один только вид инея и снега заставляет меня внутренне вздрагивать. Но в последние годы почти сумел принять ее. Ведь Альнитак, Альнилам и Минтака [3]Звезды, из которых состоит пояс Ориона, указавшие мне на тебя, сияют ярче всего в наших широтах именно зимой. Когда тебя нет рядом, а над головой воцаряется Небесный Воин, я всякий раз мысленно благодарю Его за нашу встречу и прошу Его покровительства для тебя. Да, я знаю, что чаще Его именуют Охотником. Но разве воины — не охотники? Разве их — наша — добыча не самая опасная и страшная из всех возможных? Разве охотник не должен быть блестящим стрелком?
Ты великолепный стрелок. Один из лучших, что мне доводилось видеть, а повидал я их даже слишком много. Так что кое-что понимаю в этом.
Когда мне выпадает радость работать рядом с тобой в тире или на полигоне, я с трудом заставляю себя не смотреть. Иначе уставлюсь, как завороженный, забыв обо всем на свете. Оружие кажется частью тебя, органичным твоим продолжением. Когда ты разбираешь свой любимый “зиг зауэр”, перебираешь его, чистя, я как никто понимаю Ромео, желающего быть перчаткой на руке Джульетты. Только мне хотелось бы быть твоим любимым пистолетом. Видя, как почти нежно ложится твой палец на спусковой крючок, как ладонь уверенно обнимает рукоять, как ты передергиваешь затвор, на ходу меняешь магазины, как твое тело легко и непринужденно перетекает из стойки в стойку, я думаю о том, что ты рожден для боя, задуман природой для него. И убеждаюсь в этом всякий раз, когда вижу тебя в деле. Какое счастье, что у меня есть такая возможность! Потому что только в смертельно опасном сражении ты предстаешь настоящим. Живешь полной жизнью. В нем проявляется вся страстность твоей натуры. В такие моменты ты особенно красив. Мне даже не надо смотреть на тебя, чтобы знать, что и как ты делаешь в эти мгновения. Понимаю это по звуку твоего дыхания в гарнитуре, по интонации команд… Но все же предпочитаю видеть.
И когда все заканчивается и ты, уставший, но все еще полный горячкой боя, потный, пропыленный или перемазанный в грязи с головы до ног, возвращаешься на базу или к джету, мне хочется упасть перед тобой на колени, прижать к своему лицу твои ладони и целовать их, целовать безотрывно, выглаживая языком каждую линию, стягивая с них запах пороха, стали, оружейной смазки и сигаретного смога…
Но я забываюсь. Помня, что нам нет путей к сближенью, я дал себе слово, что не преступлю черту, к которой сейчас опасно приблизился.
***Протиснувшись через людскую толпу к стойке бара, Джек понял, что приятель уже начал без него — возможно даже порция неизменного “дэниэлса” была не первая.— Схуяли ты решил полирнуть середину рабочей недели? — вместо приветствия спросил он.В ответ Брок протянул ему очередной образчик эпистолярного жанра.— Полтора месяца, — заценив содержимое, отметил Джек, отпивая из пододвинутого другом бокала любимый “будвайзер”. — Парень… или девка, неплохо держится.— Угу. Полтора месяца держался, зато после сразу простыню накатал, — усмехнулся Брок, но недовольства в этой усмешке Джек не заметил.— Начинаешь привыкать или анестезия, — кивнул он на виски, — действует?Брок покатал стакан между ладонями, задумчиво вглядываясь в него, словно на дне притаился ответ на Джеков вопрос.— Знаешь, — без привычной ухмылки ответил он, — если это не подстава, то мне даже немного жалко этого ребенка.— С хера ли ребенок? Может, мужик лет сорока. В поле до сорока пяти бегают. Особо крепкие — и до пятидесяти.Брок все-таки фыркнул и залпом намахнул янтарную жидкость, жестом попросив бармена повторить.— В сороковник такую чухню сопливую уже никто не строчит. Воробьи стреляные, жизнью тертые, циники до мозга костей. Такие письма не пишут — или подкатывают, или стравливают атмосферы в борделях. Нет, это щенок, лет двадцати — двадцати трех. Может, и не девственник, но шелуху невинности с него еще не до конца ободрало. Возможно, из хорошей семьи. Начитанный, по крайней мере. Нахватавшийся из книг всякой пурги, с чердака пока не выветрившейся. Отцы-командиры гоняют, времени на вдумчивое опустошение яиц нет, в казарме толком не подрочишь, спермотоксикоз на извилины давит, а он принимает это за невесть что. Если девка — так тем более. У них розового бреда в голове еще больше. Еще пара-тройка лет, и оно ржать как подорванное будет, вспоминая этот сироп. Если вспомнит, конечно.— Он пишет “в последние годы”, — возразил Джек.Брок пренебрежительно махнул рукой:— В его возрасте и год “годы”. В рядовой состав организаций приходят самое раннее лет в двадцать. Я мог дрочить их в учебке, гонять на полигонах или проводить учения. Два-три года прошло — вот тебе и “годы”. Тогда мог по-детски восхититься командиром, молодняк этим поголовно грешит. Сейчас вошел в постоянный состав, и прежняя дурь в тыковке всплыла.— А ты думал о нем, — вполголоса удивленно заметил Роллинз. — Долго думал. И сейчас думаешь.— Думал, — уже слегка нетрезво отозвался Брок. — Мне, — он притянул к себе листок и, неожиданно для Джека, осторожно погладил строчки кончиками пальцев, — как-то никто никогда писем не писал. Таких вот. Девчонки в колледже записочки дурацкие подбрасывали — было. На словах много чего пиздели. Причем все больше “Вижу твою рожу, сиськи, жопу — теку”. Как вариант “хуй колом”. Может, прям не в таких выражениях, но смысл от того не меняется. А вот чтобы так…— Ну-ну, — покачал Джек головой. — А что, если все же это мужик в возрасте? Баб-то у нас в ударные отряды относительно недавно брать начали. Хилл вроде самая старая из полевых. Романова только старше, но Вдова — отдельная тема.— На Роджерса намекаешь?— Роджерс еще хуйня. Он хоть ебабельный, пусть и не по этому делу я, но из песни слов не выкинешь. А если весь битый-перебитый, в шрамах, еще и старше тебя? Или просто страшный?— А поебать, — внезапно поразил друга Брок. — Это подростком на эстетику передергиваешь. Пар выпустить тоже с красивой оберткой хочется, если рядом никого на постоянке нет. Он, — Брок снова коснулся письма, — достаточно здоров и силен, чтобы на миссии бегать. Тренированное тело всегда привлекательно. Любого пола. Шрамы — можно подумать, у меня их нет. А рожа… Что рожа? Сегодня ты красавчик, а завтра обрушение, шрапнель в харю, пожар, авария и привет, трескающиеся зеркала. На себя посмотри. Я к твоему новому портрету привык за полчаса, после того как впервые увидел. И не замечаю даже. Обложка в книге… — он запнулся, глянул на Джека, а затем расхохотался.— Бля-я-я, — толкнул плечом шутливо, — вот ты мудак! Развел меня как лоха! Сижу тут, треплюсь, словно это на свидание звать собираюсь! А могу и не узнать даже, что там за хуйня амуры строчит! Может, вообще коллективное творчество, разыграть меня пытаются, — он снова выпил. — Давай закажем пожрать чего, пока не развезло. Отморозка через пару недель снова на хранение сунут, бедолагу, — он чуть посмурнел. — Зато работы, значит, сильно меньше пока будет. Отметим это дело!***
Здравствуй.
Не стану даже извиняться за последующие слова мои. Ты что творишь? И главное, зачем?! Конфликты с руководством — только такому безумцу, как ты, может прийти это в голову! Как ты смеешь требовать от своих людей субординации, если сам забываешь о ней? Даже если ты тысячу, миллион раз прав — выскажи свое мнение, аргументируй его, но не живописуй, в каких позах и в каком количестве ты оприходовал бы эти тупые приказы! Да еще в присутствии других людей! Только ценность как специалиста все еще уберегает тебя от наказаний тяжелее, чем взыскания! Слушал сегодня твои словесные построения и едва удерживался от того, чтобы перехватить ладонью тебе рот и вытащить прочь! Не могу гарантировать, что смогу сдержаться в следующий раз. Есть сейчас такое выражение “фильтровать базар”. Вот и займись этим. У мозга множество важных функций, активируй ту, что позволяет ему служить тормозом для языка. Был в России император Петр Первый, он говорил: “Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство”. Вспоминай об этом почаще.
***— Ты чего? — спросил Джек во время обеда, когда, наконец, выпала свободная минутка. — Вчера Агент напоследок что отмочил?С утра его друг ходил с таким видом, словно у него в штанах роились пчелы и он никак не мог их оттуда выгнать. Рамлоу был зол настолько, что даже на Страйк слегка порыкивал, хотя обычно не допускал срывов на подчиненных.— Найду это хуйло и сожрать его макулатуру заставлю, — прошипел Брок, грубо суя Джеку в ладонь даже не письмо, а скорее записочку.Джек прочитал ее, согласно кивая на каждой фразе, чем взбесил друга еще больше.— Башку оторвешь, если так мотать ею будешь!— Она у меня крепче твоей держится. Что? Он прав. Я тебе о том же талдычу сколько? Но нет! Ты раз в неделю стабильно с руководством языком цепляешься! Кто позавчера при всех посоветовал Фьюри заняться аутофелляцией, мол, в голове тогда хоть что-то толковое появится? А до того — с Пирсом схлестнулся. С Пирсом, мать твою! Хоть не перед всем отрядом, и то хлеб.— Потому что стирать после каждой операции — это бред! Там и так никакая память, скоро винтовку в руках разучится держать!Они говорили быстро и негромко, почти не разжимая губ, хотя прослушка в гомоне кафе ЩИТа все равно была бесполезна.— Только раньше он тебя из нее и положит по приказу Пирса.Брок зло мотнул головой и выхватил записку из рук зама.— Это точно Кэп, — процедил он. — Второго такого моралиста днем с фонарем… Еще и историю помянул — откуда что взялось? Петр этот — первый раз слышу. Можно подумать не в Бруклине, а в Букингемском дворце родился. Да и про Пирса никто не знает — только ты и слышал, болванчик наш не в счет.— Я тебе скажу, откуда что, — принимаясь за бифштекс, ответил Джек, видя что приятель, выпустив пар, начал остывать. — У нас историк фанатом Кэпа был. Заебал нас вусмерть им. Рассказывал, тот самообразованием много занимался, еще личинкой полудохлой. Талдычил все — берите пример с Кэпа. И харэ пылить. Кем бы этот кент ни был, он за тебя вибрирует. Как и мы все. Только, в отличие от нас, имеет смелость это сказать прямым текстом.— Смелость, — проворчал Брок. — Наглость. Знает, что я не могу ему втащить, вот и строчит.Но по тому, как аккуратно он сложил листок, было заметно, что уже не сердится.***
Здравствуй.
Сперва хотел бы попросить прощения за мою несдержанность в предыдущем письме. Я не имею никакого права поучать тебя и указывать, что и как делать или говорить. Прости, прости меня! Не держи зла. Резкость моих слов вызвана бесконечной за тебя тревогой. Даю слово, что не позволю себе более ничего подобного.
Завтра я буду вынужден оставить тебя. Меня отправляют в командировку и сколько она продлится — мне неведомо. Месяц, полгода, год, а возможно, и того дольше. Но “где сокровище ваше, там будет и сердце ваше” [4]Евангелие от Матфея 6:21. Мое сердце всегда с тобой.
И все же сегодня был хороший день. Ты улыбался. Не мне, нет, мне ты не улыбаешься никогда, но это не важно. Такой твоей улыбки я не видел еще ни разу. Нежная и какая-то задумчивая. Я едва находил в себе силы отвести взгляд от твоего лица. Как бы мне хотелось однажды стать ее причиной. Глупые, беспочвенные, а главное, опасные мечты. Стараюсь не предаваться им. Потому как помню: “Да так, бывало, размечтаешься, что с ума сойдешь…” [5]Ф.М. Достоевский “Идиот”
До сего дня я думал, что знаю все твои улыбки наперечет. Перед миссией ты всегда сосредоточен, но отдавая команду о начале операции, бросая свое классическое: “Танцуем, дамы!”, на миг ухмыляешься зло и азартно. Опасно скалишься, отстаивая свое мнение в обсуждении стратегии. Презрительно кривишь губы, говоря о чьей-то глупости или некомпетентности. Обсуждаешь планы на отгул, выходные или отпуск — я понимаю это, видя твою предвкушающую, немного хищную усмешку. Бойцы нелепо шутят после боя, ловя отходняки — весело хохочешь. Иногда — снисходительно улыбаешься растерянным новичкам в отряде, подбадривая. Но самая добрая, искренняя твоя улыбка предназначена исключительно твоим друзьям. Мне так жаль, что редко становлюсь ее свидетелем. Я так счастлив, что могу хоть иногда видеть ее.
Единожды мне довелось наблюдать совсем иное выражение твоего лица, и это одно из самых жутких моих воспоминаний — когда из тебя наживую вытаскивали осколки. Ты щерил зубы в первобытном оскале, зажав между ними ремень. Выгибал шею, запрокидывая голову. Но молчал. Ни крика, ни стона. От этой беззвучной агонии мне становилось страшнее всего. Я помогал фиксировать тебя и помню, как каменело от боли твое тело под моими руками. И кровавую грязь на них. Ливень стучал и лил сквозь крышу хибары, в которую мы забились, завывал ветер и тактический фонарь плясал в руках какого-то первохода. Твой зам рычал на него, чтобы держал ровно свет…
Великий Боже! Что если… что если вернусь, а мне скажут — тебя больше нет?! Знаю, ты профессионал высшего класса, боец, каких мало, но… Господи! Не играй со смертью, умоляю тебя! Эта дама не понимает флирта, не ценит кокетства и не выносит пренебрежения собой! Даже от таких как ты. Заклинаю всем, что тебе дорого — будь осторожен! Я тебе никто, однако твоя жизнь драгоценна не только для меня, но и для твоих близких, родных, друзей. Хотя бы ради них — внемли моим мольбам!
***— Это не Роджерс, — Брок влетел в кабинет зама и хлопнул ему на стол очередной исписанный уже знакомым почерком листок бумаги. — Его только через несколько лет откопали. И не Романова. На той миссии вообще баб не было, я помню. Вторая моя ходка с Солдатом в качестве командира. Кто меня тогда держал?!— Э, тормози коней! — опешил Роллинз. — Дай позырить хоть!Пока он читал торопливые, несколько более неровные, чем обычно, строчки, Брок нервно расхаживал из стороны в сторону.— Ну! — поторопил он, заметив, что Джек покончил с письмом.— Не помню я, — покачал головой тот.— Так вспоминай! — рыкнул Брок, остановившись перед ним, и навис, перегнувшись через стол.— Ты ебанутый! — в свою очередь возмущенно повысил голос Джек. — Пиздец же был тогда! Половину пацанов задвухсотили, из оставшихся ни одного целого, даже Зимнего зацепило! Тебя осколками как окорок чесноком нашпиговало. Медикаменты ёк, борт хуй знает когда дадут! Ты непонятно от чего шустрей ласты склеишь — от кровопотери или от болевого! С Солдатом я тогда мосты еще не навел, стоит, лупится на нас этим своим стеклянным взглядом — непонятно, что ему в башку ебнет, может, положит тут нас всех и лыжи смажет! А ты хочешь, чтобы я помнил, кто тебя держал тогда? Ну я держал! Кто еще — в душе не ебу!— Бля… — Брок снова принялся мерить шагами кабинет. — Это получается… я думал… уверен был! пацан какой, из зелени… Ну, с год прослуживших… а по всему выходит, этот мужик вокруг меня который год трется!.. Где остальные, что в той каше с нами были? — без перехода спросил он. — Узнай.— Че узнавать-то? — пожал Джек плечами. — Я тебе и так скажу. Пятеро нас осталось. Если Зимнего считать. Про прикомандированных из внутренних войск ГИДРы не в теме. А из тогдашнего Страйка двое уже с полгода как в Африке загорают. Номерки найти? Звонить будешь? — глумливо уточнил он.— Да пошел ты!.. — бессильно выругался Брок.— Зимнему в морозилку постучи и допроси тогда, — еще более глумливо посоветовал Джек.— И допросил бы! — огрызнулся Рамлоу. — Если бы память у него не была как у бабочки-однодневки. Значит, это кто-то из прИданных… Которые с нами на миссии порой ходят. А допуска у меня к их делам нет… — он подергал прядь волос. — Вот ни одну морду не помню, — пожаловался он в пространство.— Запомнишь их — вечно в шлемах или балаклавах. Можешь зато успокоиться — не страйковец это.— Не улыбаюсь, — сжал Брок пальцами переносицу. — И кому же это я не улыбаюсь?!— Пирсу? — предположил Роллинз, которого реакция друга откровенно забавляла.— Джек! — возмутился Брок.— Фьюри? Он как раз в Европу сдристнул по делам ЩИТа на неопределенное время, — продолжил потешаться зам.— Джеки-бой, ты допросишься!!! Совсем хуйню несешь! Да и не ходит он с нами на операции. Если стебешься, так хоть аргументированно! — непонятно чем Брок был больше оскорблен — самими предположениями или их абсурдностью.— Ходит, — Джек скроил серьезную мину. — Нападение инопланетян на Яблоко. Имеет доступ к записям с миссий, фиксируется же все на камеры. В письмах может привирать о том, что сам был свидетелем — шифруется, — попытался подвести он базу под свои рассуждения.— И к ГИДРовским операциям тоже? — постучал Брок пальцем по виску.— Мы служим в ЩИТе с правом Пирса ебать нас по своему усмотрению. Иначе как объяснять и компенсировать двухсотых и трехсотых на левых миссиях? Фьюри может узнать о проводившейся операции, кто и как пострадал, но без деталей и целей, — напомнил Джек. — К слову, Кэп тоже имеет доступ. Втрескался, решил разнюхать все что можно, разнюхал и пересрал. Чтобы не выдать себя — строчит типа он там был.— Все! — Брок припечатал ладонь к столу. — Баста! Ты еще больший псих, чем автор вот этого вот!Он схватил злополучное письмо и вылетел из кабинета, конечно, не услышав тихого:— Он не псих. Просто влюблен без памяти. А ты слепой.***
Здравствуй.
Я видел в своей жизни достаточно боли. Возможно, даже слишком. Но то, что я испытываю порой при мыслях о тебе, при твоем виде — нечто больше и ужаснее. “Сильна, как смерть, любовь, жестока, как ад, ревность” [6]Песнь Песней 8:6. Я в полной мере, до предела, до донышка познаю и эту силу, и этот ад.
Боже, перечитал и понял, что только что признался тебе в любви. Не то чтобы я думал, что ты до сих пор не понял этого, но все же… Если все-таки дерзну отправить это письмо, прошу — не суди меня слишком строго. Будь снисходителен. Ты умен, отлично понимаешь людей и не можешь не знать, что есть вещи, которые невероятно сложно удержать в сердце. Ты добр и внимателен к окружающим, я знаю, пусть ты стараешься не показывать эту черту. Ты добр и внимателен даже к тому, кто не является человеком, кого вполне заслуженно боятся и ненавидят. Ты заботишься о нем и, мне кажется, искренне, а не в силу долга. Даже когда это оружие сбоит, ты стараешься привести его в порядок увещеванием, а не насилием, как прочие. Если даже для него ты можешь найти в своем сердце милосердие, то, возможно, и для меня отыщется немного?
Всемогущий Господь, помоги мне! Это невыносимо! Пока я не понял, кем является для тебя твой заместитель — готов был убить его! Ты приобнимал его, похлопывал по плечу, а я… Я не понимаю даже, как удерживал себя в те дни от насилия. Но то было лишь чистилище. Моя бездна разверзлась, когда я впервые учуял запах другого человека на тебе.
Ты был с кем-то. Твой одуряющий, мутящий мой разум аромат, что я помню наизусть, внезапно смешался с другим. Некто чужой касался тебя. Ты касался его! Желал его и осуществил желание это! Некто ласкал твое тело, нежил его, и ты позволял это, жаждал этого! Вы сливались в единое целое, его семя запятнало тебя, пометило небрежно то, что бесценно, то, за что отдал бы я жизнь и душу…
После я не раз чуял эту вонь. Чужих, нужных лишь на время, когда луна сменяет солнце. Ты бездумно одариваешь собой тех, кто даже не в силах понять, какое сокровище досталось им! Ежели бы ты избрал достойного, я, возможно, смирился с тем. Но осознавать, что ты обращаешь свой взор на ничтожных мимолетных призраков, готовых на все, с кем угодно и как угодно… Невыносимо. Невыносимей лишь мысль о твоих страданиях и гибели.
Всевышний! Помоги мне! Всякий раз, когда шальная пуля, осколок или взрывная волна настигает тебя — сердце мое обливается кровью. Зачем? Зачем ты так небрежен к жизни своей? Неужто ты так не ценишь ее, неужто сам рвешься к гибели? Почему?!
Боль… отчего так много боли? Или только я заслужил от жизни столько? Чем? За что? Но все же пока в этом аду будет сверкать яростный взгляд твоих глаз, я не променяю его и на сад, полный гурий. Мне все едино, куда заведет их путеводный луч, ради их сияния я готов стать безмозглой крысой, бредущей на гибель за легендарным крысоловом, ибо так сладостен свет, влекущий за собой по этому пути. Пусть даже он усыпан битым стеклом и жалящим алмазным крошевом.
Прости. Прости, знаю, что не имею ни малейшего права на тебя. Но глупому сердцу объяснить то невозможно.
***— Он не из ЩИТа, — Брок поймал друга уже на выходе из Трискелиона во втором часу ночи. — Теперь совершенно точно знаю.— А? — Джек устал, хотел спать, а не это вот все — неделька выдалась адовой.— Тебя подбросить? Можешь у меня заночевать, живу же ближе.Брок пикнул брелоком, открывая свой “тахо” и одновременно протягивая Джеку очередной листочек.Понимая, что от задушевного трепа не отвертеться и мысленно суля черта и автору писем, и почте США — вот чего им стоило доставить письмо не сегодня утром, а завтра? — Роллинз покорно кивнул, даже не стараясь сдержать широкий зевок.— И у него есть кто-то здесь. Какой-то подельник, который пересылает мне его ахинею, — продолжил Рамлоу, выруливая с парковки. — Если он в командировке, на письме не может стоять один лишь вашингтонский штамп. Разве что напиздел. Или вернулся уже… Нет, тогда бы настрочил. У него же понос словесный! К слову, — вдруг протянул он, — когда мы были в Яблоке — штампы были исключительно нью-йоркские…— Кажется, мы срисовали это, еще когда говорили о прослушке, — рассеянно отозвался Джек, пытаясь сосредоточиться на содержимом письма. — Это про подельника я…— А еще он слепой кретин, — резко перебил Брок, встряхнувшись; его, похоже, распирало. — Вот так, почти прямым текстом писать об Оружии — а если не в те руки попадет?— Да, маху он тут дал, — согласился Роллинз. — Хотя… Мало ли у нас с обоих боков всякой инопланетной поебени? Фрагментация информации опять-таки — негусто тех, кроме шишек, что на самом верху, кто полностью в теме полного спектра уровней доступа и должностных обязанностей.Неожиданно Джек негромко рассмеялся.— Че ржешь? — удивился Брок, нетерпеливо поглядывал на светофор, постукивая пальцами по рулю.— Вот уж не думал, что на старости лет стану чьим-то наперсником в любовной мелодраме. Да еще и с таким антуражем: загадочный поклонник, письма...— Слова-то мы какие знаем! — хмыкнул Брок. — Только никакой мелодрамы нет. Есть имбецил, нахуевертивший в своей бестолковке невесть чего. Ты хорошо читал? Добрый, внимательный… За невнимательность с кое-кем кровью платят, не догоняет, че ли? Заботливый… А как иначе? Мне моя голова дорога как память.— А еще ты в нее ешь, — все еще посмеиваясь, кивнул Джек. — Передо мной можешь не выебываться — жалеешь его. Со стороны, может, и не разобрать, но тем, кто тебя хорошо знает, это очевидно. А уж Мопассан этот тебя очевидно со всех углов изучил.— Хуево изучал и с каких-то совсем левых ракурсов, — уперся Брок, резко стартуя.— Слушай, — не выдержал Джек, — ну ты совсем-то дурака не строй. Неужто не знаешь — вляпаешься в кого-то и охуеваешь от невъебенности объекта. Типа, где только таких ангелов небесных клепают!? Потом уж, поостыв, догоняешь — стерва обыкновенная. Или мудак редкостный, в случае этого твоего.— Он не мой! — запальчиво возразил Брок.— И даже не представляет, насколько ему повезло, — проворчал Джек. — Ты же ебешь все, что шевелится. А что нет — шевелишь и ебешь. Не потрахался — день прожил зря. Даже я, со своим носом ломаным, когда нас по тревоге выдергивают, нередко чую, как от тебя несет чужой телкой или мужиком. А парень потом с ума сходит с того, что ты своему хую не хозяин. Ей-ей, кем бы он ни был, но мне его жаль.— С ума он сходит, бля! Сам виноват. Если бы не зассал ко мне подойти — может, у нас что и сложилось. Что ж мне теперь — узлом завязать ради его писем? — возмутился Брок.Но Джек видел, что возмущение это наигранное. Любовно выпестованный образ сурового командира не предполагал наличия такого чувства, как растроганность.***
Здравствуй.
Я не видел тебя целых четыре месяца. Всего четыре месяца, вероятно подумаешь ты, но для меня каждое мгновение, проведенное вдали от тебя, мучительно.
Возможно, ты помнишь, что я писал о боли в своем предыдущем письме? Если так, то забудь! Я счастлив. Один мудрый человек сказал: “Любовь обращает жизнь из бессмыслицы в нечто осмысленное и из несчастия делает счастие” [7]Л.Н. Толстой “Круг чтения”. Он же вложил в голову своего героя знание: “Все, все, что я понимаю, я понимаю только потому, что люблю” [8]Л.Н. Толстой “Война и мир”.
О, как это верно! Чем была бы моя жизнь без любви к тебе? Бессмысленным истреблением человеческих существ, ведь все зло и несправедливость в мире не уничтожить, как ни старайся. Но теперь я думаю о том, что моя работа помогает хотя бы на некоторое время сделать мир чуть спокойней, уравновешеннее, возможно, не предотвращая, но давая отсрочку войнам или террористическим актам и это, кто знает? спасает твою жизнь? И ты можешь тратить ее на удовольствия, а не на безумный риск. Я жаловался на тех, кого ты одаряешь своим вниманием? Прости мое малодушие. Ведь после этого ты доволен и счастлив, а видеть тебя таким — довольство и счастье для меня.
Пишу это и вспоминаю, как увидел тебя сегодня вновь. Как, внешне оставаясь холодным и безразличным, всем своим существом рвался к тебе. Как жаждал обнять тебя, прижать к своему сердцу, зарыться лицом в твои волосы и дышать, дышать тобою, твоим запахом… Не кори меня за эти желания. Ведь ты невероятно красив и харизматичен, о чем не можешь не знать. Люди тянутся к тебе словно к огню в морозную ночь. Так отчего же я должен был стать исключением?
Какое счастье, что форма твоя не скрывает красоты твоего тела. Никаких кителей — тесная футболка, обрисовывающая каждый изгиб сильных мускулов, перехлест ремней на широкой груди, пояс, обнимающий узкие бедра… Когда ты становишься в свою излюбленную стойку наблюдателя, слушателя и командира — широко расставив ноги и сцепив за спиной кисти рук, я всякий раз изо всех сил стараюсь не думать, однако думаю о том сейчас, что было бы, если б ты дозволил мне подойти к тебе вплотную, опуститься перед тобою на колени, расстегнуть пояс, отбросив прочь кобуры, стянуть плотную ткань с твоих бедер, потеряться, раствориться, исчезнуть в дивном аромате, кружащем голову, и заласкать до стонов, до криков! Я бы принял от тебя все, позволил все, чего возжелали бы твое тело и твоя душа. Если ты думаешь, что в моменты таких мыслей о тебе я касаюсь себя, не беспокойся. Я не смею, отчетливо понимая, что тебе не понравилось бы подобное.
Но все же, если бы судьба или воля безумного случая предоставили мне легендарный выбор любовников древней царицы [9]По легенде, за одну ночь, проведенную с египетской царицей Клеопатрой, мужчины добровольно соглашались отдать свою жизнь утром, я бы не задумываясь отдал жизнь за ночь в твоих объятиях. За право пусть раз назвать тебя по имени, хотя бы шепотом. За наслаждение принадлежать тебе, раз за разом ощущать твое естество внутри моего тела, твои руки и губы на нем, шелковистый жар твоей смуглой кожи, вкус твой, твоей страсти на своих губах… А после с первым лучом рассвета, все еще чувствуя, как влага твоего семени струится по моим бедрам, без сожалений сложил бы на плаху голову, зная, что большего блаженства, чем пережитОе, мне не испытать вовек.
Прости за эти неуместные и непристойные мечты. У меня и в мыслях нет осквернить тебя своей низменной похотью. Но я так истосковался по тебе, что тоска эта подчас заглушает голос разума и осмотрительности.
Да хранит тебя Небесный Охотник Орион, да отвратит Он от тебя боль, страдания и смертельную опасность.
***— Гхм, — обозначил свое присутствие в кабинете Джек, испытывая дежавю — Брок сидел, склонившись над листком бумаги на столе. Только правая рука была здорова и опущена куда-то под стол.Брок быстро поднял голову. Румянец на смуглых, поросших трехдневной щетиной щеках особо заметен не был, но по блестящим глазам с расширившимися зрачками, покрасневшим губам и чуть более учащенному, нежели обычно, дыханию, Джек понял, что друг пребывает на работе отнюдь не в рабочем настроении.— От лирики кто-то перешел к физике? — подходя и протягивая руку за письмом, насмешливо спросил Роллинз.Неожиданно Брок сложил листок и убрал со стола. Брови Джека взметнулись если не к краю прически, то до середины лба — точно.— Прости, но это… Слишком личное, Джек, — мягко, но непреклонно пояснил Брок. — Вряд ли бы он захотел, чтобы это читали другие люди.— Деликатность и Брок Рамлоу, — фыркнул Роллинз, не настаивая. — Охуеть!— Даже у таких прожженных мудаков, как я, бывает что-то святое, — пожал Брок плечами.— Святое? Крепко же он тебя зацепил, — разулыбался Джек во все тридцать два, усаживаясь в кресло для посетителей. — Признайся лучше — втрескался!Брок открыл было рот, чтобы возразить, но вместо этого слегка нервно рассмеялся.— Накрепко. Как пацан, Джеки-бой. Как зеленый сопляк в пубертате. Пресвятая Мадонна, веришь — у меня с того нашего трепа в машине никого не было, — он покрутил головой, будто сам не мог поверить в то, что говорит.— Ох, ни-и-их… — протянул Джек пораженно.— Именно, что них, — подтвердил Брок. — Все думаю о нем. О том, какой он. Представить пытаюсь. Почему-то не получается взрослого мужика, хотя понимаю, что он навряд ли меня младше. Вижу мальчишку, едва третий десяток разменявшего…— Ты ж говорил, тебе с прибором на его харю, — напомнил Джек.— А мне и с прибором, но зудит же пиздец. Хоть и поебать — какой бы он ни был, если найду его — не откажусь. Не смогу.Джек уставился на приятеля как зоолог на представителя считающегося вымершим вида.— Ни в жизнь бы не подумал, что тебя на сопливый пиздеж можно вот так, с потрохами купить, — пробормотал он.— Не в сопливости дело, — мягко улыбнулся Брок. — Просто он так любит… Помнишь Экзюпери?— Настоящая любовь начинается там, где ничего не ждут взамен [10]А. де Сент-Экзюпери “Маленький принц”? Это имеешь в виду? — догадался Джек.— Да. Если горе-летун был прав, значит, этот любит по-настоящему. Оглушающе, жарко, страстно и смиренно. На такое хуй положить нереально. Ну, я не смог, — уточнил Брок.— Будешь искать его?— А то! — подтвердил Брок свои слова энергичным кивком. — Но после “Озарения”, — он поморщился.— Надеешься, что у старого опездала не прокатит? — уточнил Джек, которому идея с тотальной слежкой и отстрелом на опережение тоже казалась более чем сомнительной. — Или боишься?— Нутром чую. Вот вроде на мази все, но… Кэп после “Звезды” копытом бил, а он вхолостую не возбуждается — мигом расчехлится и вставит по самые яйца. Проектик-то гнилой даже в том свете, в каком его циклоп выставляет… Пох, пляшем, — махнул Брок рукой, обрывая сам себя, — может, просто за моего очкую. Хуй знает кто он, что и где будет во время старта. Лучше бы подальше, конечно. Не вовремя он вернулся…Джек спрятал улыбку, услышав это “моего”.***Брок стоял у затонированного балконного окна конспиративной квартиры, куда их в срочном порядке сдернули два часа назад, с силой сжав схлестнутые на груди руки. Что пошло не так, он еще не знал, но Пирсу внезапно приспичило убрать того, с кем дружил едва ли не в десны, разливаясь соловьем о его подвигах.В наушнике гарнитуры, сейчас работающей лишь на прием, хрипели переговоры координаторов и командиров внутренних отрядов ГИДРы. За спиной в оконном отражении маячил Актив в полной экипировке, привычно вооруженный до зубов, но пока без намордника с очками, и отчего-то вид его тревожил, зудел едва слышным комариным писком.Рамлоу скрипнул зубами, отмахиваясь от ощущений — такое бывало уже, накануне особо рисковых и непросчитанных миссий, — и неосознанно стиснул пальцы на закаменевших бицепсах. Операция планировалась кое-как, невесть кем, очевидно на коленке и наспех. На кого в ней можно было бы положиться, он понятия не имел — ни один страйковец, помимо него, в операции не участвовал, что было логично при попытке убийства главы ЩИТа, в котором они официально служили. Даже он сам сейчас лишь командир Зимнего Солдата без права засветки в предстоящей заварухе. Одно радовало — ответственность за нее тоже не на нем.Могло бы радовать, но в мыслях все было не то, не так и не о том. Он с трудом заставлял себя сосредоточиться на происходящем.“Тридцатиминутная готовность”, — сухо коротнуло в ухе.Внутренний таймер, за неимением лучшего, автоматически начал привычный бесстрастный отсчет. И через три минуты прозвучало: “Объект покинул здание. Всем группам на исходные. Белой группе, Черной группе пятиминутная готовность”. — “Принято”, — отозвалось голосами Белых и Черных командиров.Брок представления не имел, кто это, зато неплохо, куда лучше большинства или даже Кэпа, был осведомлен о способностях и возможностях Фьюри. Достаточно хорошо, чтобы сердце сжималась от страха за того, кого он и не знал даже…— Ну, храни нас Небесный Охотник, — с мрачным сарказмом пробормотал он, пытаясь отвлечься и косясь на отражение единственного, кто, пожалуй, действительно мог бы их — его — сохранить.Как раз чтобы машинально прочитать по беззвучно шевельнувшимся губам: “Мой Орион” и, резко развернувшись, успеть поймать устремленный на него самого пристальный жаркий взгляд сейчас незнакомых глаз.— Что? — сорвалось с губ Брока невольное.Солдат моментально опустил голову, и этот жест как смертельный выстрел в горячке боя — ты еще не понимаешь, не чувствуешь, тело еще стремится по инерции вперед, но ничто уже не станет прежним. — Что ты сказал?!Зимний поднял взгляд, и Брок пораженно выдохнул. Он сейчас почти не узнавал его — настолько сильно переменили черты страсть, нежность, страдание, боль, тоска и покорная обреченность смертника.— Обнулишь? — спокойствие в голосе резко контрастировало с бурей чувств на лице и ходуном ходящей широкой грудью. — Не поможет. Проверено.И эти слова, словно финальный твист, наконец расставили все по своим местам.— Что?.. — повторил Брок машинально. — Ты?!!Он все еще не верил, не верил разумом, но в глубине души уже знал, что это правда. Что письмо, которое он сунул под футболку, уходя на задание, не желая оставлять в кабинете, не имея возможности довезти до дома и сложить бережно к прочим, написано тем, кого он не заподозрил бы, даже останься они один на один во всем мире.“Белой группе старт. Черной группе приготовиться”, — прохрипело в ухе, но для Брока шло фоновым шумом, хотя краем сознания он отмечал, что события развиваются быстрее, чем планировалось. Сейчас весь его мир резко схлопнулся до стоящего напротив невероятного создания.Он медленно подошел и осторожно протянул руку к его щеке. Зимний был неподвижен до окаменения, но Брок видел, как раздуваются крылья короткого, точеного носа, втягивая запах, идущий от ладони рядом с его лицом, как зрачки превращаются в выходные пулевые, как судорожно подрагивают красивые губы. Ладонь опалило жаром кожи, и в груди Брока наконец тротиловым складом полыхнуло все то, что уже так долго тлело и томилось, невольно взрощенное чужой обреченной любовью. И Солдат, видимо, заметил это, понял на некоем космическом уровне, потому что его лицо отразило неверие, а затем — безумную, отчаянную надежду.— Боже… — только и смог выговорить Брок. — Боже!!!Он стремительно шагнул вперед и схватил Зимнего в объятия, прижимая к себе нечеловечески сильное, мощное тело, вздрагивающее так, будто через него пропускали ток с высоким напряжением. Привлек к плечу его голову, гладил широченные плечи, мускулистую спину и чувствовал, как заполошно трепещет чужое сердце напротив его. От тела Зимнего веяло зноем желания — сквозь кевларовую броню струился он, плавил, подчинял себе.“Черной группе старт”, — прошло почти мимо.— Сокровище мое, мое сокровище, — задыхаясь, шептал Брок растерянно и растроганно в густые спутанные волосы.Он еще не знал, какое единственно верное, правильное слово ему нужно, сбивался, ему воздуха не хватало, был уверен — обязательно сыщет его, но ни Зимним, ни тем более Солдатом звать не желал даже сейчас.— Командир, — сдавленно прошептал тот почти беззвучно, но Брок услышал, уловил в дыхании, в перебоях сердца.— Ты и любя меня будешь так называть? — слова “трахать” и “ебать” даже не пришли Броку в голову.Солдат с трудом оторвал голову от его плеча, будто поднял этим движением небесный свод, и неверяще взглянул на него подозрительно блестящими глазами со слипшимися от непролившейся влаги длинными ресницами.— Брок. Меня зовут Брок, — абсолютно серьезно продолжил Рамлоу, проводя подушечками больших пальцев по этим ресницам и едва справляясь со стремлением высушить их прикосновением губ. — Но ты меня можешь звать как пожелаешь. Я все от тебя приму, — почти дословно повторил он слова из последнего письма.“Красной группе заблокировать мост Рузвельта”. Брок понял — гидровские бойцы предсказуемо не справляются и теперь загоняют Фьюри как зайца по 17-й Авеню на Зимнего. И времени уже почти нет.“Агенту десятиминутная готовность”.— Принято, — на миг перешел в режим передачи Брок, отстраненно отмечая собственный автоматизм действий.Нет у них десяти минут — с оглушающей ясностью пришло осознание. Эти бездари не в силах верно скорректировать время, исходя из скорости прохождения операции. И в то же время, будто подхлестнутый набатом этого понимания, Брок наконец-то прижался губами к губам напротив, вплавился в них, и они распустились для него, отвечая поначалу робко, а затем вспыхивая жарко, жадно и отчаянно. Брока заковало в стальные объятия. Он тонул, захлебывался, погибал в этом поцелуе. Он заново рождался в нем. В голове царили сумбур и хаос, где-то на периферии невесть с чего билось “Джек, сука, я тебя урою!”, тело было охвачено нестерпимой жаждой единения — полного, абсолютного, окончательного, но Брок заставил себя оторваться, чтобы увидеть, как прежде четко очерченный рисунок губ вытекает в гибельно-алое кровавое пятно. И отчего-то именно это только сейчас оглушило очевидным — вместе им быть не позволят, никто и никогда. Взметнулись волны гнева и ярости, всегда помогавшие ему вернуть ясность и четкость мыслей, в разы ускоряя их ход. То, что позволило ему стать легендой среди полевых командиров, а затем быть признанным единственным достойным для работы сразу с двумя суперсолдатами.Зимний явно хотел что-то сказать, но Брок оборвал его.— Потом, все потом, — обхватив лицо Солдата ладонями, торопливо шептал он прямо в эти губы, в кровь, в разум, в сердце, в душу то, что приходило ему в голову чуть раньше, чем он успевал это сказать, сформулировать, выстроить в четкую схему. — Слушай сейчас. Если ты сможешь отпустишь Фьюри живым — он поднимет хаос, набросившись на ГИДРу. И ты сможешь попытаться бежать.— Я?! — Солдат прижал его с такой силой, что еще немного — и хрустнут ребра.— Мы с тобой, — мгновенно поправился Брок, — Джек, ребята мои. Заляжем так, что сама смерть не найдет. А если Фьюри еще и Кэпа Америку подпишет — ГИДРе однозначно конец.— Цель восьмого уровня, — понимающе кивнул Солдат. Какое счастье, что он тоже умел брать под контроль эмоции, выделяя важное в моменте.— Официально шестого… но ты прав. Если тебя и на него выпустят — не усердствуй. Понял? Даже если я прикажу или Пирс.Солдат кивнул, и Брок снова пылко поцеловал его.“Агенту на позицию”, — гадюкой прошипела гарнитура. У них обоих.Они разорвали объятия. Мучительно, смертельно, будто по живому.— Танцуем! — сорвалось привычное, жестко-насмешливое и тут же сменилось пламенным: — У нас все получится. Все будет, — истово пообещал Брок, — ты только возвращайся!— Я вернусь! — с жаром поклялся в ответ Зимний, цепляя маску.Очки скрыли ослепительно сияющие счастьем и страстью глаза, и он развернулся к балкону, чтобы исчезнуть, прямо с него спрыгнув на мостовую с высоты восьмого этажа, обернувшись на Брока в самый последний, бесконечный миг.“Агента Кроссбоунса вызывают в ЩИТ. Мобилизация всех отрядов Страйка. Код красный”, — спустя мгновение, или вечность, сообщил координатор.Предсказуемо, но Брок все равно длинно выматерился сквозь зубы и переключился на отдельную частоту Командира и Зимнего Солдата.— Агент. До окончания старта проекта “Озарение” переходишь в непосредственное распоряжение куратора Пирса, — прозвучало отстраненно-холодно.— Принято, — отозвалось бесстрастно, но Брок услышал совсем иное. И знал, что тоже был услышан.
***
— Баки, прости, — прижимая плечом телефон к уху и одновременно просматривая принесенные секретарем документы, произнес Капитан Америка, едва на том конце взяли трубку, — знаю, сам тебя пригласил, но задерживаюсь… Черт, бумаг набросали… Я на полчаса опоздаю где-то… Нет, ты приезжай как договаривались, ключи же есть… Там буженина в холодильнике, рагу… Ешь, не жди меня… А! Едва не забыл. У меня в кабинете папка — посмотри, пожалуйста. Может, знаешь что об этом. Нашли в личных вещах твоего хэндлера последнего, вот руки только дошли прочитать… Знаю, что не помнишь его, да и не надо тебе помнить этого ублюдка, но, может, вспомнишь что, связанное с ним… и с окружением его? Рамлоу так хвосты подчистил — до сих пор концов найти не можем… Ага, спасибо. До встречи.— Баки! Бак, я здесь, — крикнул Стив в глубину огромной квартиры, споро разуваясь и скидывая куртку. — Баки?В доме было темно, и Стив досадливо нахмурился. Сам виноват, конечно, опоздал не на полчаса, а на все полтора, но друг обычно дожидался его, понимая специфику работы. Мог бы хоть сообщение кинуть, что ушел…— Баки? — заглянул он в кабинет для очистки совести — сквозь приоткрытую дверь света тоже не наблюдалось, — но неожиданно увидел темный силуэт человека, сидевшего за столом, оперевшегося на него локтями и обхватившего ладонями голову. — Ты чего сумерничаешь?Он щелкнул выключателем. Человек поднял голову, и Стив вздрогнул — в первый момент он показался ему чужаком. Серое лицо, заострившиеся черты, бескровные губы и выгоревший в пепел взгляд.— Господи, что с тобой?! — Стив рванул к столу. — Тебе плохо?! — он схватил графин, налил в стакан воды, но Баки отвел его руку.— Где… это нашли? — спросил он с трудом, и Стив не узнал уже его голоса. Хриплого, севшего, словно после долгих рыданий. Но Баки очевидно не плакал. На искаженном лице не было заметно и следа слез.— Что?! — растерянно спросил Стив.— Это, — Баки постучал пальцами живой руки по лежащей перед ним папке, которую Стив только заметил.Она была раскрыта на последней странице, вернее, файле, содержащим в себе маленький кусок обгоревшей и залитой побуревшей кровью бумаги, запаянной для сохранности в пластик и, очевидно, расшифровку того, что специалистам удалось на нем разобрать.
Небесный Охотник. Боль, страдания. мерт.
— На теле Рамлоу, во время опознания, — ответил Стив, ничего не понимая. — Разве я не говорил тебе, что он погиб?Баки прикрыл глаза, стиснул зубы и закаменел, будто пережидая приступ острой боли.— Нет, — сказал он минуту спустя, глянув на Стива, и того окатило ужасом от этого остановившегося, пустого взгляда и ровного, мертвенно спокойного тона. — Я сказал, что не помню последнего хэндлера, и ты закрыл тему без подробностей.— Он… — Стив присел на стол, стиснув ладонями края столешницы — стоять внезапно стало трудно, — погиб в Трискелионе. Тело опознали, в том числе идентифицировали по ДНК.Баки вновь опустил взгляд на папку и слегка кивнул чему-то своему.— Бак… — Стив всем собой ощущал, что продолжать расспросы не стоит, что ответы ему не просто не понравятся, а изменят его реальность, но треклятое стремление во всем вносить ясность, расставляя точки где надо и нет, брало верх. — Ты знаешь, кто это писал?— Я.Решение опереться о стол было весьма своевременным. Стив смотрел на друга во все глаза, не в силах осознать то, что услышал.— Но он же был… Но как…— вопросы теснились и вылетали изо рта, не успев даже толком оформиться.— И погиб он тоже из-за меня, — словно не слыша Стива, продолжил Баки. — Командир попросил меня саботировать приказы. Если бы я все так и сделал — мы бы бежали в неразберихе. Но после моста я растерялся и вместо того, чтобы заткнуться, твердил о тебе. Меня обнулили. Я знал, что вспомню его и все с ним связанное, едва увижу, так что даже не сопротивлялся. Но оказалось, что тогда… перед этим видел его в последний раз… — голос Баки внезапно прервался, словно ему сжали горло, он с усилием сглотнул, вновь на миг прикрыв глаза и закончил: — В результате — сцепился с тобой на хэликарриэре. Вместо того, чтобы отыскать… и уйти вместе.— Господи, Баки, — потрясенно прошептал Стив, для которого внезапно все осветилось совсем иным светом. Стали понятны все странности тех дней — удивительное дилетантство лучшей группы ЩИТа и лучшего его командира. И даже то, что Рамлоу поднял в воздух хэликарриэры — ему нужна была максимальная свобода действий для Баки… Зимнего Солдата и светопреставление.— У него хоть есть могила? — не дожидаясь продолжения, спросил Баки. — Или в общую, как падаль?— Нет. Нет, не в общую, — торопливо ответил Стив. — Он был… хорошим солдатом и долгое время честно прикрывал мне спину. Хоть и служил ГИДРе. Мне показалось… мы ведь даже фашистов… Есть кладбище… бывшее эмигрантское. Там иногда хоронят…— Тех, кого неловко свалить в одну яму? — спокойно уточнил Баки.— Неопознанных. Он там. И заместитель его, они дружили…— Джек Роллинз, — перебил его Баки. — Значит, и он тоже… — он закрыл лицо рукой. — Воистину “Вместе до конца”, — закончил глухо.— Ты помнишь его? — встрепенулся Стив.— Вспомнил. Он знал о моих чувствах. Заметил… во время одной из тяжелых миссий… Видя, как я истерзался, посоветовал писать, если уж признаться не в силах. Он и пересылал эти письма.Стив не знал, что сказать. Ошеломляющая правда просто не укладывалась в его голове. Но Баки, похоже, слова были и не нужны.— Ты все сделал правильно, — он встал и слегка потрепал друга по плечу. — Покажешь мне, где они лежат. О дальнейшем я позабочусь сам. Это, — он взял папку, — останется у меня.Баки был уже у двери, когда Стив наконец смог произнести:— Мне… мне очень жаль. Правда, Бак.— А мне нет, — не оборачиваясь ответил тот. — Дернир как-то сказал: plaisir de l’amour ne dure qu'un moment, chagrin de l’amour dure toute la vie [11]Удовольствие от любви длится лишь мгновение, боль от любви длится всю жизнь (франц.). У меня это мгновение было. А к боли мне не привыкать.***Кладбище старое и очевидно заброшенное. Но даже сейчас понятно, что никогда оно и не было похоже на типичные места последнего приюта американцев, с их выровненными площадками, уставленными бесконечными рядами однотипных камней, разнящихся лишь именами и датами. Сквозь высокую траву, разросшиеся кусты и устремляющиеся ввысь деревья можно еще разглядеть то покосившийся большой гранитный крест, то склонившего голову ангела, сложившего руки в молитвенном жесте, то полуразрушенный склеп… Однако один из его уголков чист и явно ухожен. Там, неподалеку друг от друга, стоят два черных отполированных камня. На одном выгравировано: ”Джек Роллинз. 1971-2014. Такого друга уже не найти ни у нас, ни в других полках. Киплинг”. На другом — “Брок Лоренцо Рамлоу. 1970-2014. Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. Мф. 6:21”. Ниже, выстроившиеся в косую линию, пересверкивают три золоченые точки, в которых без труда угадывается пояс Ориона.Сюда, порой часто, едва ли не раз в месяц, в дождь и вёдро, приходит мужчина на вид лет тридцати — тридцати пяти. В такие периоды он дорого, модно одет и ухожен. Но порой он не появляется годами. И после его можно увидеть здесь небритым, измученным, в пропыленном, а то и закопченном, продранном темном облегающем кевларовом костюме, оставляющим полностью обнаженным анатомический металлический протез, заменяющий ему левую руку, на котором бесконечно устало, тускло взблескивает алая звезда. Вторую, белую звезду, можно заметить на круглом щите за его плечами. У него длинные, до плеч, густые темно-каштановые волнистые волосы без единой сединки и глаза, одновременно жуткие и пронзительно красивые — свинцово-серые, прозрачные, словно навек пойманные в плен льдистой тишиной погоста. Однако в любом случае в руках его цветы. Лилии, розы, орхидеи, герберы, но обязательно — гиацинты [12]Гиацинт — согласно греческой мифологии, спартанский царевич, отличавшийся невероятной красотой. Благодаря этому в него влюбился бог света Аполлон, который сам же случайно убил юношу. Из крови Гиацинта появился одноименный цветок. На языке цветов означает горе, печаль, склонность к продолжительной привязанности.. Одни, подойдя к первому камню, он оставляет со словами: “Привет, Джек. Я скучаю”. Нежные соцветия печали и неизбывной любви ложатся к подножию надгробия с созвездием. Здесь он не говорит ничего. Лишь сидит подолгу на стоящей подле скамеечке, глядя на него и явно видя что-то свое, горько ломая линию чувственных губ.Несколько десятков лет назад здесь появился и третий обелиск. На непроглядном мраке поверхности позеленевшей медью вколочено грубо, почти небрежно: “Джеймс Бьюкенен Барнс. 1917-1945. Вместе до конца”. И ниже, искрящейся робким серебром, снежно-белой, неподвластной времени и непогоде кружевной вязью: “Зимний Солдат. 1945- . Mea maxima culpa” [13]Моя величайшая вина (лат.). Вторая часть формулы покаяния и исповеди в религиозном обряде у католиков с XI века.Вторая дата пока остается открытой.
Иллюстрации (сделаны автором текста при помощи нейросети с дополнительной обработкой)