Work Text
Тёмно-красное пятно пролитого вина расплывается на чёрном парадном мундире жадно впитываясь в шерсть. Минуту и вскоре ничего не напоминало о дополнительном происшествии. Прочие и ни в коем случае не обращайте внимания на неловкость — это тот самый молодой гауптштурмфюрер Шварцкопф, хлещущий выпивку любого градуса и качества, как воду! Дурная бежит вперед локомотивом без тормозов, окутывая всё зловонным чёрным дымом из печей концентрационной славы.Он пропитался духом опалённой плоти, вымаран в жирной саже — продукте из оплавившихся мышц и костного мозга. Не забыть, не отмыться. Особенно ярко гауптштурмфюрер об этом помнил, когда больной и потухший взгляд находил в чудесной фарфоровой мыльнице брусок грязно-желтого, выплавленного человеческого жира. Презент от одного из начальников КЛ*.Это жизнь внутренне хрупкая, чувствуя, как в трепещущем нутре зародились вечно голодные паразиты. Говорят, это новая мода среди голливудских заокеанских див — хоть какая-то чудо-таблетка, позволяющая легко достичь жёстких параметров красоты. Фабрика грёз даст форуму армии Тысячелетнего рейха: крепкая дисциплина на съёмочной и обеспечивает нескончаемую круговерть вечеринок в казармах.Выпотрошенное нутро постоянно болит: то ноет, аналогично застуженному зубу; то свербит наросшая корка гноя. Бывает, всё заходится судорогой после свежего ранения, нанесённого тупым, ржавым ножом.Самое гадкое, что делает это руководитель Рука. Затянутая в чёрную перчатку, она выражает ласковей, но тяжелее, всегда твёрда и уверена в своих действиях. Рука ценна. Наверное, ценнее остального Генриха. Ее готовы усыпать благами, хвалить, пользоваться внешней безотказностью, не обращая внимания на стальную хватку, способную в любой момент сомкнуться вокруг горла и перекрыть доступ к воздуху. Генрих Шварцкопф ежедневно думал о себе, предупреждающем сжатии. Шаг влево, шаг вправо и перед глазами начинают маячить чёрные мушки. страшно до одури, но рабское тело не стремится уйти от опасности, напротив, оно становится ластится, как будто новая порция мучений — элегантная ласка.Диссонанс такой же, как яркие афиши фильмы и грязные слухи про то, кто с кем плюет, кто сколько платит за порочные удовольствия и дает на лапу полицейским. Генрих думал себя тряпичной куклой, посаженной на Руку. Каждое движение пальца внутри перетряхивает ватное нутро, натягивает швы подгнивших ниток. Голова-болванка, упорядоченная ловкой рукой, продолжает улыбаться, лишь в то время как ниже – труха, грязь и ощущение чужих пальцев, играющих с требующей.— Хорошие мальчики всегда должны улыбаться, — замечает Рука, чёрными пальцами залезая в рот и растягивая углы до боли. — Какие могут быть мысли в этой хорошенькой пустой головке? Улыбайся, Генрих, им это нравится.Генрих послушно выполняет приказ (ведь он солдат), и все думает, что за очаровательный малый этот гауптштурмфюрер! Что за чудесная у него правая Рука! Такая ответственная! На этой руке будет хорошо смотреться ремешок офицерского хронометра! Да, циферблата ему правда не хватает. Чтобы точно знать, когда будет вредный окончательный удар в действующем режиме.— Роскошный подарок, — хватается Рука, потряхивая запястьем.Ремешок захватывает узкое жилое запястье, но не слишком. Чего не скажешь о шее Генриха, перетянутой удавкой. Пенька врезается в кожух, перетирает ее до алой розы. Генрих улыбается, чувствуя вкус крови из порванного рта.— Конечно, не настолько, как твой портсигар от фюрера, но сойдёт, — продолжает Рука.— Могу подарить, — предлагает Генрих.Рука щурит светлые глаза (самые мелкие частички пепла, разлетающиеся по всему округу круглосуточно, ведь печи на территории рабочей печи никогда не затухают).— Нет, он твой.— Чего ты от меня хочешь? — устало задавать вопросы гауптштурмфюреру, наливая воду в высокий хрустальный стакан, но Рука подсовывает низкую рюмку мутного шнапса.— А чего Рука может хотеть от тела?Генрих не знает и рабски опустошает рюмку за рюмкой, пока стена не начинает покачиваться перед глазами.Острый подбородок причинил вред ему на плече.— Не знаешь ответа, милый мой? Не знаешь, — холодные губы пронзили висок. — Рука — часть тела. Я часть тебя, Генрих. Мы едины.