Work Text
Было уже три часа ночи, а Скалли так и не уехала к себе.
Чёрт возьми, да какая разница.
Он всё равно должен подняться к ним; вряд ли кого-то удивит, что он явился без предупреждения.
У дома Малдера распустились цветы, на деревьях появились молодые зелёные листья. Весна.
Чёрт возьми, да какая разница.
Всё было мертво, как в разгар зимы, всё исчезло, превратившись в груду пепла. Запах пожара пропитал кожу: маслянистая, ядовитая вонь залитой водой золы, оплавленный пластик, обугленное дерево. Запах поражения.
Он помнил, как Скалли стояла там, уткнувшись лицом Малдеру в грудь и крепко сжав его плечи. Он помнил, как Малдер застыл, неподвижно и немо, и даже не пытался её утешить, словно ожидал, что утешать будут лишь его одного. Но не было в мире слов, способных принести ему облегчение, способных унять боль.
И Скиннер тоже был там, совсем рядом, всего в двух шагах. И как же он хотел подойти — успокоить, обнять, прошептать, что всё хорошо. Вот только все они знали, что это было бы ложью.
Скиннер сдался. Он не мог пойти к Малдеру сейчас, не мог взглянуть в лицо молчаливой, страшной агонии. Он вернулся к машине, сел за руль, но едва закрыл дверь, как Скалли вышла из подъезда и, понурив плечи, направилась к своей машине. На её бежевом пальто отчётливо виднелись тёмные пятна сажи — она задела обгоревший дверной косяк. Он видел. Он тоже был там, совсем рядом, всего в двух шагах. Пришёл проведать их обоих.
Он проводил взглядом отъехавшую машину, а потом подошёл к подъезду и нажал кнопку домофона. Голос у Малдера был усталым и ровным, словно его совсем не удивил визит Скиннера в три часа ночи, да ещё и после пожара, уничтожившего годы кропотливой работы.
Малдер открыл дверь, но на Скиннера даже не взглянул. Впрочем, тот вообще не ожидал, что его пустят в квартиру.
— Выпить хотите? — спросил Малдер, успев пройти на кухню. Он налил себе воды, высыпал несколько таблеток в ладонь и проглотил их. В пару глотков осушил полстакана.
— Нет. Я пришёл, чтобы… Я хотел убедиться, что с вами всё в порядке. Мы не успели поговорить до вашего ухода. Я хотел убедиться, что вы не натворите глупостей, не совершите что-то страшное.
Малдер лишь невесело усмехнулся.
— Да со мной всё отлично.
Он подошёл к дивану и сел, неестественно выпрямив напряжённую спину и сложив руки на коленях. Он всё так же старательно отводил взгляд.
— А на самом деле зачем вы пришли?
— Я не знаю.
Утешить тебя, упрямого паршивца, обнять, подарить хоть какую-то надежду.
Неужели Малдер не мог этого понять? Что нужно сделать, какой подать знак, чтобы Малдер сумел заглянуть ему в душу и увидеть? Как же быстро зарождающиеся чувства загнали его в тупик.
— Ясно. Значит, толку от вас будет мало, да?
— Боюсь, что так.
И всё же Скиннер сел на другой конец дивана и уставился на рыбку в аквариуме.
— Как вы думаете, кто это сделал? Спендер? Или Курильщик?
— Я не знаю. Каким бы мерзавцем я ни считал Спендера, не думаю, что он настолько глуп. Ставлю на ходячую пепельницу.
Какое-то время Малдер смотрел прямо перед собой, а потом резко, без предупреждения, согнулся пополам, обхватил голову руками, и его тело сотрясли громкие рыдания.
— Всё, ради чего я работал… — он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, попытался взять себя в руки. — Я словно вишу в сотнях футов над землёй, цепляюсь за крошечный выступ ногтями, и если я его отпущу, то от меня даже пятна на асфальте не останется, — наконец он посмотрел на Скиннера. — Вы хоть пытались что-то сделать? — спросил он срывающимся от усталости голосом.
Пора в бой. Пора проявить решительность.
Скиннер встал, снял пиджак и аккуратно расправил его на спинке стула. Снова сел, на этот раз ближе к Малдеру.
— Если у меня и было некое подобие власти, то я давным-давно её потерял, по крайней мере, в том, что касается секретных материалов. То, что я предлагал, их не интересовало; они хотели минимизировать возможный ущерб. А теперь я стал для них помехой. Они устали от меня и моих речей.
У Малдера вырвался смешок, больше похожий на икоту.
— Ясно, — он вытер глаза. — Нет, вы только на меня посмотрите. Веду себя совсем как взрослый.
— У вас есть право…
— На что? — недоверчиво спросил Малдер. — Они лишили меня всего.
— Не всего.
Любовь они не тронули.
Когда ты наконец взглянешь своей судьбе в лицо, сумеешь ли ты её узнать?
Догадывался ли Малдер, что для Скиннера и его будущего он разом стал и надеждой, и главным страхом?
Пристальный взгляд был похож на луч лазера — прошил насквозь и обжёг. Скиннер протянул к Малдеру руку и легонько коснулся пальцами его ладони.
— Я когда-нибудь говорил, что рос на Гавайях? Мой отец служил в военно-морском флоте, и большую часть моего детства я провёл в Перл-Харборе. Мы с братьями и сёстрами частенько отправлялись исследовать остров. У моря ты никогда не знаешь, в какой день и час налетит буря, поэтому нужно быть осторожным. Так что первым делом на Гавайях тебя учат прятаться в зарослях бамбука и ждать, пока буря не стихнет. Там безопаснее, потому что бамбук гнётся, но не ломается.
Малдер пожевал нижнюю губу.
— Мне казалось, вы не из тех, кто любит проповеди и притчи.
— Так и есть.
Откинувшись на спинку дивана, Малдер повернул голову и некоторое время смотрел на Скиннера. В его глазах, подобно разгорающейся где-то на горизонте заре, засветилось понимание. Он выпрямился.
— Ух ты.
— Ага. Как-то так.
— И что, вы собирались молчать об этом? Всю жизнь?
Скиннер поморщился.
— Я никогда не думал, что буду вам нужен.
Не смел надеяться.
— Да ладно? Когда это вы не были мне нужны? — Малдер подался вперёд, положил ладонь Скиннеру на грудь, а потом прижался лбом к его ключице.
Словно неподъёмные камни разложили на доске и опустили ему на грудь. Дыхание перехватило — тяжесть мира, тяжесть кровоточащего сердца сдавила лёгкие.
— Я угодил в бурю, — сказал Малдер, не поднимая головы, и каждый звук колко вонзился в тело.
Скиннер схватил Малдера за запястье, поднёс его пальцы ко рту и прижал костяшки к губам. Малдер поднял на него взгляд, в котором отчётливо читался страх, одиночество и доверие.
Он обнял Малдера за плечи, и тот расслабленно обмяк, словно из тела ушло напряжение. Скиннер не ожидал подобного. Он и представить себе не мог ни подобных чувств, ни таких ощущений.
— Я сильный, и меня не сломить, Фокс.
Но я склонюсь, чтобы укрыть тебя от любой бури.