Work Text
дансэ помнит, как видит хансона в первый раз. продирается сквозь целую, как на тот момент кажется, толпу народу, они все большие, и дансэ чувствует себя так, словно оказывается в лесу один. ему еще толком не грустно, не тоскливо, он не чувствует удара камнем по затылку, как будет потом. потому что ни о какой несправедливости не может идти речи, когда он видит, что все счастливы. когда издалека, спрятавшись за кем-то высоким, он видит, как из горы пеленок высовывается маленькая ручка. совсем крохотная — он даже не сразу понимает, что это. в комнате светло и тепло, дансэ видит, как в воздухе, прямо в лучах вечернего солнца, танцует пыль, отец улыбается. новая не-мама дансэ тоже улыбается изможденной, уставшей улыбкой, и он впервые чувствует себя ужасно лишним. хочется плакать — он обкусывает губу, и она снова начинает кровить. только бы не: стыдно. на такие эмоции никто не давал ему права, дансэ поймет это потом еще острее. когда поймет и то, что права жить у него в полной мере нет тоже. его у дансэ ровно половина — и так навсегда останется. ненавидеть хансона он так и не научится. хансон много улыбается, беспрерывно задает вопросы (потому что ему кажется, что дансэ — его дансэ — самый лучший брат, самый умный и готов ответить на них все), играет с камнями во дворе и постоянно липнет. у него всегда растрепанные волосы — мама ругается, их потом не прочесать гребнем — , исцарапанные ноги и горящие глаза, какие-то ненормально большие, с глубоким взглядом, таким, от которого становится почти страшно: дети так не смотрят. дедушка говорит, что хансон растет беззаботным и бездумным идиотом. дансэ сердится и молчит. дансэ всегда молчит: по-другому ему нельзя. дансэ молчит даже тогда, когда его высекают за хансона. в первый, второй, третий и еще бесконечное количество раз. хансон, дурак, тычется в него, такая размазня, и плачет, цепляется за его одежду, выглядит при этом так, словно побили именно его. у дансэ не находится злости, слезы почему-то не текут тоже. наверное, нельзя любить того, из-за кого у тебя возникает столько нелепых проблем. из-за кого твоя жизнь идет наперекосяк с самого начала. из-за человека, с которым, по-хорошему, поменяться бы местами и стать достойным наследником. из-за кого чувствуешь себя мусором под чужими ногами.дансэ ужасно болит исполосованная спина. хансон иногда сбегает к нему по ночам и втискивается рядом — дансэ приходится переворачиваться с живота на бок, чтобы ему было удобно. дансэ приходится ерзать до самого утра и пытаться не сомкнуть глаз, чтобы разбудить хансона с первыми лучами солнца. — иди к себе. там ведь удобнее.— там тебя нет, — и совсем не улыбается. хотя лучше бы да — дансэ, может, стало бы легче.дансэ не знает, куда девают ненужных детей, но, кажется, именно там ему и место. время уходит, они взрослеют, и все становится только хуже. дансэ не помнит, что такое чего-то хотеть для самого себя, что такое себя жалеть. он — тень. человек-никто. так ему внушали все это время, так его учили. следи за хансоном, учи его, прикрывай. если будет нужно — умри. никто не будет плакать по тебе. здесь, в столице, полукровки не нужны даже своим родителям, если, конечно, у них есть что-то — кто-то — получше. например, хансон. и единственное желание, что остается сидеть внутри и нервно дергаться, пульсирующее и живое: желание во что бы то ни стало защитить. в день своего четырнадцатилетия хансон находит брата за домом с зажатым в руке куском стекла, а потом долго перебирает его волосы, пока голова дансэ покоится на его коленях. уже давно стемнело — он говорит какую-то ерунду о звездах, просто чтобы не молчать, а руки его дрожат. красивые руки хансона с тонкими запястьями, почти женскими. у дансэ выливаются все слезы из тех, что когда-то могли, но не. потому что ему по-настоящему становится жалко себя. до ужаса, тихой истерики — жалко и обидно. потому что он не чувствует себя взрослым, даже если детства толком у него никогда и не было. у хансона срывается голос. звезды горят ярко. дансэ становится стыдно за то, что он не может даже умереть. хансон — россыпь родинок на лице, пока еще детские, мягкие черты, нелепые надежды на что-то хорошее для них обоих и безграничная доброта, которая не помещается у дансэ в сердце.
----- CHAPTER BREAK -----
хансон, конечно же, зовет его с собой — то ли по глупости и забывчивости, то ли чтобы срезать половину с его внутренней обиды и чувства собственной неполноценности. хансон говорит: дансэ, идем — и с ним что-то делается, вдруг хочется мотнуть головой и шагнуть следом, тенью, как и все годы до, как почти всю свою сознательную жизнь. дансэ дергается — нет, хансон, нельзя. меня не возьмут. почему-то это вдруг оказывается еще большим наказанием за собственный проступок, чем если бы его все-таки взяли; может, пожалев, может, найдя жертву, первое и последнее слабое звено, которое виновато тем, что родилось. может. хансон выглядит в своей новой небесного цвета одежде как само счастье. жалеет только, что приходится снять сережки, оставить коллекцию цветного стекла, оставить мечты о далеких звездах и дансэ дома. дедушка радуется вместе с ним. как и отец, как и мать. потому что никто еще не знает, что однажды хансон не вернется. все понимают, насколько это опасно — на каком-то подсознательном уровне, на котором рождаются самые ужасные предчувствия, по которому скользит страх, как спрятанная под ковром травы змея. можно ждать чего угодно, но лучше не ждать ничего. ни плохого, ни хорошего. дансэ чувствует себя придавленным и бессильным. хансон чувствует себя избалованным чужой любовью и защитой, внезапно беспомощным во всем этом мире, в котором от него ждут слишком многого, а он не может дать ничего. тренировочный меч лежит в руке тяжело и странно, он сжимает его пальцами так крепко, что белеют костяшки, кусает щеку изнутри до появления соленого вкуса во рту и неприятной раны, которая долго не проходит, но упорства хватает секунды на три в каждом из циклов его бесполезных попыток, прежде чем у него выбивают меч, и он глухо падает на землю. дыхание тяжелое, меч давит на плечо так, словно его хотят сразить насовсем и унизить еще больше, довести до стыдного падения на колени и тихого бормотания о том, что с него хватит. — что ты сказал?— дансэ бы справился лучше.— но здесь сейчас ты. и это ты проигрываешь, будучи не в состоянии отразить хоть одну из моих атак. это ты, хансон. ты готов позорно разреветься из-за любой из своих неудач. думаешь, ты заслуживаешь того, чтобы быть здесь? — хансон знает, что он не. дансэ пытается стать тверже, сделать его сильнее, но потом все равно лопается и сдается; он просит, умоляет, потому что, хансон, ты же понимаешь, ты же все понимаешь. хансон понимает. только не знает, сколько еще может вытерпеть.
----- CHAPTER BREAK -----
— если со мной что-то случится, — хансон глубоко вдыхает прохладный ночной воздух, выдыхая пустоту; в груди сдавливает от того, как он смотрит, как держит спину, как не увиливает от контакта и смотрит прямо в глаза, серьезно и настойчиво, — точнее, наверное, когда? не забывай обо мне, ладно? дансэ кивает — в горле сухо, как песка насыпали, или скормили целую жменю звезд с острыми краями, разрывающими слизистую, светящимися сквозь кожу десятками маленьких солнц, которые неизбежно должны взорваться прямо внутри него. интуитивно, бессознательно. ожидаемо больно. дансэ мало говорит и не любит слова за то, что ими можно сделать. звуки просто вылетают, из тебя или кого-то еще, рождаются в горле и растворяются в воздухе, невидимые и опасные, оставляющие в ком-то жало, умирая. хансон много говорит, и всему из того, что вылетает из его рта, не стоит придавать значения, но то, что он говорит сейчас — это серьезно. это вдруг по-взрослому и с какой-то ломаной надеждой, о которой еще никто из них до этого не знал, не испытывал.они снова практиковались весь день. дансэ заставил, ожидаемо предчувствуя то, каким взрывным хансон будет ближе к ночи, каким раздраженным, отчаянным и злым. такой пустой злостью на все, что не дает ему жить так, как хочется. но вот хансон сидит рядом с ним, на расстоянии полуметра, и он просто. устал? пряди выбились и липнут к мокрому лбу, грудь вздымается тяжело — он только недавно смог выровнять дыхание. на одну душную ночь ближе к тому, чтобы стать достойным человеком. на один шаг ближе к тому, чтобы получить уважение дедушки. еще на одно сражение с самим собой ближе к ничему. хансон знает, хансон так чувствует. ему многого хочется, но уже не так, как когда-то, когда он еще верил, что сможет все это получить. он мечтает перед сном и иногда ужасно хочет заплакать или, может, укусить себя за руку со всей силы. так, чтобы наутро следы остались, а во рту солено от крови было. это не его жизнь, не его время, не его мир. не его судьба. даже тело не принадлежит ему самому. если бы можно было что-то сделать, хансон продал бы все, что у него было, но он смотрит на дансэ, всегда собранного, рассудительного, спокойного просто по-страшному, почти чувствуя, как на ладонях появляются кровавые мозоли, и не хочет его терять. дансэ устало растирает веки пальцами, ему вдруг приходит в голову, что хансон с самого детства знает все наперед. он, самый чистый и наполненный счастьем ребенок столицы, откуда-то всегда знает, когда произойдет что-то плохое. словно маленький мальчик держит за руку смерть и водит ее за собой, улыбается, обо всем и всех рассказывает, а она ему за это открывает все свои секреты, прижимая палец к губам: молчи. хансон молчит и не говорит об этом никому, кроме дансэ. и сегодня. сегодня он говорит обо всем так расслабленно, словно уже давно смирился и просит смириться и его тоже. пытается убедить, что все в порядке, ничего страшного в этом нет, просто судьба. не повезло. дансэ отмахивается и говорит зачем-то, что они справятся. что он справится, и вот с ним — с ним точно все будет хорошо. хансон улыбается так, что у него трескается нижняя губа прямо посередине.— у тебя всегда будут звезды. даже если не будет меня, звезды останутся. дансэ запоминает тэхёна закатом. пылающе-алым, как щеки чахоточного больного. таким, как кровь на его руках, таким, как ненависть к себе, как обжигающий изнутри ужас и беспомощность. он зачем-то ждет, что пойдет кровавый дождь и затопит все вокруг, ждет, что задохнется застрявшим в горле криком и тем, как ему впервые в жизни чертовски страшно. когда человек, которого хочешь защитить больше всего на свете, умирает из-за тебя. вот так просто и глупо, не успеешь и минуты на пальцах пересчитать. сону подхватывает хансона на руки так, словно он ничего не весит, и несет куда-то. дансэ не понимает, у него не слушаются ноги и выскакивает через горло сердце. он как-то мутно осознает, что хансон знал обо всем заранее. знал, что будет, если схватить лезвие голыми руками. он словно. ждал? ждал этого момента и готовился умереть. хансон всю жизнь, вопреки всему, оказывался на шаг впереди, даже если никто об этом не знал.знал дансэ.и ему вдруг оказывается жаль, что все звезды не осыпаются ему на голову.
----- CHAPTER BREAK -----
хёнджун появляется в какой-то очень подходящий момент. как раз в тот, когда внутри бурлит всякое дерьмо, потому что можно и по возрасту положено, и, может, тебе не всегда хочется, чтобы оно там было, но положение обязывает. дерьмо, которое толкает тебя на то, чтобы делать дела. ужасные глупости, от которых если и не стыдно, то смешно так, что почти лопаешься, как арбуз перезрелый. у тэхёна мозги вынуты и положены в коробочку — дожидаться лучших времен, тонкий слой умильной бестолковости на лице и растертая подводка на веках — одна из первых и последних ошибок молодости, потому что вид у тэхёна со всем этим какой-то отчаянно блядоватый и потасканный. когда выходишь из подросткового возраста, самое главное — это все-таки из него выйти. тэхён немного застрял, пытается оттянуть эту лямку еще ненадолго, как будто потом его ждет только дряхлость старая, как будто мир в двадцать остановится.
— поставь бутылку и перестань себя хоронить, — чимину, конечно, смешно. не то чтобы он о таких вещах не думал, просто намного лучше с ними справлялся, не позволяя себе слиться в состояние крайней унылости только потому, что он с каждым днем не молодеет. тэхён признает, что это глупо. тэхён вообще много что признает, он уже взрослый мальчик и может сам в своих проблемах разобраться, как и в их причинах, но это для радости повод сомнительный.
наверное, подростком быть проще, и в этом все дело. настолько, насколько может быть проще попытка в медитацию во время езды на горящем велосипеде по раскаленному асфальту в самом сердце ада. ты в огне, все вокруг в огне, ты и есть огонь, а огонь и есть ты: причины для полыхания находятся мгновенно, а причины для того, чтобы остудиться и выдохнуть, почему-то оказываются не такими очевидными. ты вдруг не помещаешься в своем теле, пока сердце постоянно стучит где-то в горле нервной трепыхающейся птахой. и пытаешься найти помощь там, где ее лучше не искать. придумываешь миллион способов того, как заставить себя разложиться, вместо того, как заставить себя себя же спасти.
поэтому, когда появляется хёнджун, тэхён ловит себя на бессознательной злости от чужого спокойствия. хёнджун взрослый, серьезный, сдержанный. он мало говорит — и всегда по делу. хёнджун аккуратен и последователен во всем, что делает, и это сбивает с толку. тэхён поначалу думает, что предпочел бы его не знать. хёнджун на два курса старше и совсем, в отличие от него, не похож на придурка, который только и ищет новые способы того, как можно покачественнее разложиться с извлечением максимальной пользы. у него вечная шапка болотного цвета в катышках, потасканные книги в сумке или подмышкой и ужасно старомодные рыжие ботинки. хёнджун неизбежно напоминает намджуна, и тэхён чувствует себя пойманным и запутавшимся. есть такой тип людей, которые—
— ты прямо как старший брат, — его тошнит уже полчаса. тэхён сидит на холодной плитке, прислонившись спиной к стене, и подсчитывает в уме, насколько эта ситуация нелепа для знакомства и каким дерьмовым получается первое впечатление. горло саднит; себя то ли жалко, то ли хочется утопить в канаве. хёнджун приносит стакан воды, ждет терпеливо, пока он допивает ее большими глотками, проливая немного на футболку, а потом поднимает одним сильным рывком, потянув за руку, и тащит к умывальнику. тэхён сучит ногами — его сжимают за плечи и чуть не отбрасывают к раковине. мотыляет, как кораблик на волнах. хёнджун открывает кран, кажется, на всю, ледяная вода царапает лицо, заливает за шиворот ручьями — футболка прилипает к спине второй кожей. хёнджун все-таки совсем не намджун — намного резче, грубее и молчаливее. намджун бы, наверное, просто сидел рядом, впрягал за какую-то дичь и задумчиво чесал подбородок. хёнджун просто берет и делает, простой, как пять копеек.
— не умеешь пить — не берись, — потом выключает воду и добавляет чуть тише и не так зло: — идиота кусок.
— я весь, целый.
мне никого не надо.
хёнджун смеется. неожиданно, но так тепло, что внутри что-то хлюпает и хрипит, а может, это вода просто попала в уши. тэхён ощущает себя глупее, чем когда-либо в жизни, но улыбается посиневшими губами и принимает из чужих рук полотенце, выглядя как облезлый помойный кот — мокрая потяжелевшая челка падает на лицо, вода стекает с нее крупными каплями по щекам и подбородку. он заворачивается в огромное махровое полотенце и топчется на месте, как пингвин. хёнджун над ним смеяться не будет и никому не расскажет, он только на словах такой, это сразу видно.
— ну что ты на меня своими глазами огромными смотришь? — широкие брови съезжаются на переносице, а у самого в глазах все равно что-то доброе плещется, как карпы в пруду. тэхён шмыгает носом — ну давай, взрослый парень, самое время меня отчитывать. хотя хёнджун, в общем-то, имеет право: приходя сюда он, наверное, не думал, что придется с малолеткой возиться. или, может, он всегда так делает, кто знает вообще, — и ты давай лучше эту порнографию с лица сотри.
— почему? — тэхён, по-честному, о подводке забывает. но, надо же, чимин не обманул, когда говорил, что эта мазня стойкая, что жопа.
— у тебя на лбу написано: выеби меня.
— а что, хочешь?
тэхён почти слышит, как хёнджун закатывает глаза. язык развязывается, когда думаешь, что хуже быть уже не может. хеллоу, итс ми, а это хуже, и оно будет жить с нами. чимин там как вообще, обыскался? тэхёну хочется, чтобы он испереживался и издергался за то, что не уследил и слился куда-то при первой же возможности. за то, что оставил позориться рядом с хёнджуном, который вообще не должен был. который ему никто, который взрослый уже чувак, по сути, за гранью нелепых конвульсий всей этой подростковости и попыток в какую-то другую жизнь. как будто пробы в театре, когда монолог зачитывают, с толком, с чувствами. кастинг, кто выебнется побольше, у кого организация душевная самая тонкая. оно-то смешно, конечно. смешно и всегда больно. сначала и потом тоже. потому что на то, чтобы разбиваться, потом не будет времени. огрызайся, как собака, пей с горла и валяйся вот так на кафеле, чтобы те, кто когда-то тоже выеживался и финты ушами выделывал, тебя хватали за шкирку и вели к нормальной жизни.
хёнджун зачем-то берет его руки за запястья.
— тонкие, почти женские.
и переворачивает внутренней стороной вверх. тэхён мутно думает, что он проверяет на наличие дырок от игл и свежих порезов на венах и не только, но он смотрит, нахмурившись, гладит большими пальцами по ладоням, прямо по белеющим нитям застарелых шрамов. тэхён порезался перочинным ножом, кровь долго не останавливалась, чимин тогда, наверное, больше него испугался. они впервые в жизни ночевали в палатках, поход и все это; тэхён как щенок радовался даже после того, как учитель провозился с ним целую вечность и пообещал больше с собой никогда не брать. тэхёну ужасно хочется пошутить как-нибудь по-дебильному. у тебя, мол, хёнджун, прелюдия интересная, но язык не поворачивается. у хёнджуна глаза черные, блестящие, и большие крепкие ладони — при желании не вырвешься. тэхёну почему-то не хочется.
внутри что-то колется и дрожит, а потом рвется, как перетянутая струна. и хлестко ударяет по коже. что-то происходит, а тэхён даже не может вдавить в панель огромную красную кнопку
стоп, хватит, не надо.
хочется сжаться до минимальных размеров и, вопреки всему, молчать. ни о чем не говорить. ни ему, ни себе. тэхёну вдруг становится обидно. с хёнджуном хочется есть заварные пирожные в каком-нибудь из тысячи кафе, обсуждать новое кино из проката, ехать в полупустом вагоне поздно вечером, кормить бродячих собак, кататься на великах, а не сидеть битый час в чужой ванной, в которой ты только что проблевался от того, что ты это ты.
ему кажется, что откуда-то из-за ширмы должен выскочить десяток индусов, извивающихся кобрами, словно без костей, вместе со слонами, а хёнджун такой ему в руку тычет, говорит, ты, де, радж, мой брат, у нас родимые пятна одинаковые. у тэхёна в голове полный бардак и дерьмо. и родимых пятен у него нет никаких.
— дежавю, да?
— ага.
на том и порешили. у хёнджуна все как-то просто и складно всегда получается, все сложности сокращаются, выносятся, как в математическом уравнении. там разложить, там убрать, там за скобки вынести — и все вдруг не так страшно оказывается. тэхён хочет, что у него тоже так все было. хёнджун говорит: будет, ты только подожди. а пока потерпи, повыеживайся, может, мозги на место встанут, пора бы уже коробочку-то достать и пыль сдуть. и нормальным человеком быть, а не вот это вот все, знаешь. тэхён знает. решает что-то для себя и кивает, на что хёнджун даже улыбается почти.
— все окей будет.
— будет.
тэхён слишком, наверное, часто делает какие-то ужасные глупости, от которых если и не стыдно, то смешно так, что почти лопаешься, как арбуз перезрелый. но сегодня он не жалеет ни об одной из них.